Лето пролетело, и поехали в обратный путь, в Петербург, уже в обновленном составе, без Быстрова: в том году в университет отправилось очередное семинарское пополнение — брат Митя, легкий человек, и Митины приятели. И уже с ними в поездке не было никакого ощущения вневременности, фантастичности восьмисотверстного пути. Просто пыль да копоть из паровозной трубы. Детский плач, вагонные запахи и станционные колокола. Обильная домашняя провизия. Неожиданная бутылка светлого стекла, совершенно чародейски откуда-то Митей извлеченная: «Ну что вы, братцы! Всего по единой. Для разговора». И нескончаемые разговоры.
Иван Петрович, Чельцов и Терский катили уже знакомым путем. А для младшего брата при его характере ничего не было в диковинку. Митя в поезде себя чувствовал так свободно, будто каждый год ездил в Петербург раза по три.
Заглянем снова в кабинет университетского ректора Карла Федоровича Кесслера.
В сентябре 1871 года, за два дня до очередного заседания университетского совета, при традиционном докладе правителя канцелярии ректор вдруг услышал о поступившем среди прочих ходатайстве
Правитель подтвердил все, касавшееся того Павлова, который уже перешел на второй курс. Однако новое заявление исходило не от него, а от его младшего брата, который, как изволит Карл Федорович видеть, претерпел совершенно одинаковую эволюцию: сперва собирался в юристы, а спустя две недели решил посвятить себя, правда, не физиологии, как старший, а химии.
Карл Федорович помолчал. Проворчал, что этим братцам стоило бы заранее обдумывать свои намерения получше. И продиктовал все же прошлогоднюю резолюцию: «…Переместить Павлова на 1-й курс естественного разряда».
И каково же было его возмущение, когда спустя еще два года перед ним очутилось прошение еще одного студента Павлова, снова семинариста, снова из Рязани, тоже зачисленного на юридический факультет и тоже по истечении не то пяти, не то десяти дней
— Этот Павлов — брат тех двух Павловых?.. Отлично! Пишите: «Определено разрешить перемещение только в случае успешной сдачи полагавшегося при приеме на естественное отделение экзамена по математике». У этих братьев-хитрецов недостало чувства меры!..
И хотя он был прав, зоолог Кесслер, выборный блюститель интересов ученого заведения, все-таки хорошо, что ему не пришло в голову продиктовать такую резолюцию три года назад.
Тут можно даже пофантазировать: мол, вдруг бы Иван Петрович остался на юридическом, да, проучившись там, вдруг бы он ощутил вкус к тамошним наукам, похерив — что невероятно — мечты о физиологии. Адвокат, такой, как Плевако или Карабчевский, из него никак бы не вышел, потому что даже самому честному адвокату приходилось хитрить и врать. Но правовед из него мог выйти не хуже Таганцева, на чьи лекции, кстати, он хаживал из интереса. Или неподкупный судебный деятель и писатель, как Анатолий Федорович Кони. И вот просто бы в отечественной физиологии и в нашей культуре не было бы Павлова-физиолога.
Но что было бы тогда? Конечно, наука есть наука, и в конце концов все открытое Павловым было бы открыто другими и развернулись бы в ней другие «драмы идей» — не такие бы, как при нем… И все же, если бы физиолог Павлов оказался вычтен из русской жизни, это было бы равно тому же, как если б из России был вычтен Достоевский или Лев Толстой. Наука ведь не просто сумма фактов — она окрашивается обликом личностей, ее делающих!..
Ладно, оставим фантазии — благо Карл Федорович отказал в переводе без испытания по математике не Ивану, а Петру Павлову. А Петенька выдержал экзамен отличнейшим образом: он был с математикой в ладу и на эту проторенную дорожку пошел лишь оттого, что незачем зазря экзамен сдавать, когда можно обойтись без этого. Каверза в том, что зоолог Кесслер поставил было этот заслон на пути своего будущего лучшего и любимейшего ученика.
Именно Петра Петровича Павлова и сам Кесслер, и его университетские коллеги — Модест Николаевич Богданов и Николай Петрович Вагнер — называли восходящею звездою российской зоологии. Восторгались его неутомимостью, последовательностью и ясной мыслью. И горько горевали, когда эта звезда безвременно закатилась!
