Когда Петр сделал свои научные работы, Иван Петрович в университете уже не учился. Он его уже окончил. Но он, конечно, пришел на то заседание Санкт-Петербургского общества естествоиспытателей, где Петя докладывал свои «Наблюдения над зубами молодых стерлядей». Иван Петрович в Обществе был уже фигурой весьма заметной и, как водится, не из-за работ, уже в те дни серьезнейших, а из-за дерзких и резких выступлений в прениях. (От него самому Овсянникову доставалось!) И Кесслер, проходя, остановился и сказал ему: мол, вот какую изящную эмбриологическую работу сделал ваш брат.
И конечно, он пришел вместе с Митей и всеми своими друзьями на то заседание, где Богданов говорил о второй и последней Петиной работе — о птицах Рязанщины (отличная коллекция, безошибочное и самостоятельное определение множества видов!) — и предложил работу опубликовать на благо науки и в память о Петре Петровиче Павлове.
Иван Петрович был весьма известен в 1902 году — уже о Нобелевской премии поговаривали. Как раз тогда вышел в свет 14-й том половцовского «Русского биографического словаря» (от «Павел преподобный» до «Петр Илейка»). В этом томе статьи о множестве Павловых: генерал Кесарь Павлов, лейтенант Михаил Павлов, исследователь Севера, какой-то древний Павлов — воевода в Кашире, еще — писатели, скульптор, богомазы, два доктора медицины. Физиолога Ивана Петровича там нет — в персоналию этого словаря живых не включали. И есть скорбная статья о Петре Петровиче, который совсем немного сделал — две небольшие работы, — но показал, что мог бы стать в ряду с великими.
И там даже есть скорбный рассказ о самом несчастье, о горестном декабре 1877 года.
Впрочем, Ивану Петровичу и без словаря было памятно, как они балагурили на перроне Московского вокзала, три брата, три кандидата Санкт-Петербургского университета. Иван — физиолог, чья судьба еще не определилась: прочная служба ему пока не светила, ибо петербургскими коллегами он был не очень-то любим, хотя признан уже самими Гейденгайном и Пфлюгером. Дмитрий — химик, ассистент Менделеева, коллежский секретарь по министерству просвещения. Двадцатипятилетний Петр — зоолог, тоже удостоенный золотой медали за диссертацию, еще без чина, но уже штатный сотрудник университетского зоотомического музея и уже жених, обрученный в Петербурге с троюродной сестрицей Зиночкой Васильевой. Петенька с ней занимался взаимным обучением, она сделалась к тому времени очень миленькой, ей шел уже восемнадцатый.
И братья, и Зиночка провожали Петю в Рязань — встретить рождество и Новый, 1878 год в родных пенатах, порадовать стариков. В кармане Петра Петровича лежал заграничный паспорт — восходящую звезду первым из ученых братьев откомандировали в Германские университеты совершенствоваться в науке и готовиться к профессуре. Сразу после праздников — в дальние края.
Ни у кого никаких предчувствий!..
Утром 30 декабря Петр отправился на охоту: на прощание перед поездкой решил добавить в университетскую коллекцию пару-другую хороших птичьих чучел. Четырнадцатилетний Сергей, конечно, увязался за ним. Иван Петрович в это время ставил опыт в лаборатории профессора Устимовича: поил собаку вкусно пахнущим пойлом, измерял, как меняется кровяное давление от водной нагрузки.
…А в Рязани — вдруг чьи-то сани под окнами, шум, хлопанье дверей, тревожный топот, истерические крики. И сбивчивый Сережкин рассказ…
В биографическом словаре, в той статье, Модест Петрович Богданов из деликатности слегка переиначил происшедшее. Он там написал, что четырнадцатилетний Сергей, намаявшись в сугробах, устал и Петр Петрович просто решил взять у него ружье, да взял не глядя и зацепил курком за ягдташ. Однако тут любой охотник легко рассудит: как бы низко ни висел ягдташ, дуло длинного тогдашнего ружья никак не могло очутиться там, где очутилось.
Иначе было. Сергей, оступившись с тропки, провалился в яму под снегом, и Петр сказал: «Ладно. Давай твое ружье». Сергей протянул. Петр взял за дуло. Приклад в руках у братишки. Крикнул: «Держись крепче!» — и дернул. И — выстрел. И все. Весь заряд — в упор. В правый бок…
Через сутки, в новогоднюю ночь, российская зоология утратила свою надежду. Семья — своего Петеньку. Петербургская невеста Зиночка — жениха.
Кстати, произнося речь в память Петра Петровича на заседании Петербургского общества естествоиспытателей сразу после его смерти, Модест Николаевич Богданов и сам так все в ней рассказывал, а вот написать, как было в самом деле, в 1902 году, столько лет спустя, в солидном издании для Богданова означало вновь казнить Сергея, уже отца семейства и как-никак священника, за то, что он стал невольно причиной смерти брата. Вот и переиначил из деликатности.
Иван Петрович всю жизнь твердил, что из всех них, братьев Павловых, Петр был самым талантливым:
— Мой Петя был очень способный человек. Много способнее меня!..
Жить они не могли друг без друга — эти братья Павловы.
