Достоин ли он своих предков? Дал ли что-нибудь свое потомкам? Видимо, да, хотя его ветвь оказалась в смысле продолжения рода неплодоносной. Его дети — это его теории, его ученики, Кавендишская лаборатория. Никто не написал его портрета. И вряд ли напишет. Каким мог бы быть этот воображаемый портрет? Скорее всего художник посадил бы его в кресло. Сидя он выглядит более респектабельным. Лацканы его пиджака были бы разглажены, манжеты и рубашка — безукоризненны. Неплохо бы старательней, чем обычно, расчесать бороду, убрать предательские серебряные нити с головы. Что он должен делать? Видимо, думать и писать: этим он занимался всю жизнь. Портрет у преподавательской кафедры (как Гельмгольц — в усах и с тряпкой в руке) был бы фальшив: профессором он был неважным. Для оживления портрета художник наверняка использовал бы в качестве фона какой-нибудь прибор или установку: скажем, какой-нибудь тангенс-гальванометр или катушки для измерения отношения электрической и магнитной единиц заряда…
Так мог выглядеть он в представлении потомков. Потомков не по крови — по духу. Тех, кто поверил бы в его теорию, принял бы ее, использовал, продолжил, открыл новое. Эти люди могли бы, пожалуй, даже и повесить его портрет. Конечно, не дома. В лаборатории. Портрет предшественника и предтечи.
Когда Джеймс Клерк Максвелл, на час опоздав, явился наконец в Королевское общество, коллеги его не узнали: на обычно бледном лице появился румянец, а из седоватой бороды то и дело выпархивала улыбка…
Писать о Ландау?! Что бы и как бы вы ни написали, все физики будут недовольны и будут вас ругать. И я в том числе, конечно…
После этих так решительно прозвучавших слов нечего было и сомневаться в бездумности и самонадеянной дерзости такого замысла. И, услышав их, я тогда не стала доискиваться их объяснения. Тем более что какая-то часть возможных причин и объяснений лежала на поверхности и мне самой представлялась достаточно убедительной и веской.
С того разговора прошел не один год, и сейчас я рискнула по-другому взглянуть на дело.
Прежде всего мне пришло в голову, что так напугавшее меня предостережение относится не ко мне лично, а к любому, равно физику и литератору, кто осмелился бы написать о Ландау.
Так в чем же дело? Почему о Ландау нельзя написать и всякая попытка, как представляется, заранее обречена на неуспех?
Многим кажется, что непреодолимым барьером на пути такой работы стоят трудности двух типов, — если можно так сказать, «трудности позитивные» и «трудности негативные». Я с этим полностью согласна, а слова «многим кажется» относятся лишь к убежденности таких людей, что барьер этот абсолютно и априорно непреодолим; у меня же сейчас появился, как говорят физики, «квантовый подход» — я верю в «туннельный эффект».
Среди «позитивных трудностей» основная — широкий фронт работ Ландау во многих областях физики и, главное, уровень их, доступный далеко не всем физикам, даже, может, и не всем физикам-теоретикам. Где уж эти работы излагать вовсе непосвященному читателю…
«Негативные трудности» связаны прежде всего как со сложностью самой личности Ландау — отсюда взаимоисключающие оценки его человеческих качеств и поведения, — так и со сложностью его отношений с окружающими. А они были очень разными и часто очень непростыми, его отношения к другим людям, особенно — к физикам, особенно — к физикам-теоретикам, особенно — к титулованным… И соответственно разным и непростым было и их отношение к Ландау. Обо всем этом подробнее я скажу дальше.
Совершенно неясно, что и как писать о его так называемой частной жизни. Конечно, спокойнее и проще не писать ничего. Но тогда личность Ландау исказится и окажется обедненной. Потому что в области человеческих отношений им было создано немало весьма оригинальных теорий, — конечно, их никто не решится ставить на одну доску или даже сопоставлять с его физическими теориями и открытиями, но тем не менее в них отразились многие черты его характера и даже его ума. Так же, как и в его литературных вкусах и отношениях с другими музами.
Но прежде чем излагать эти многочисленные «почему невозможно написать — или писать — о Ландау» и прежде чем отвечать на них, я хочу, чтобы не измельчить ни образа Ландау, ни замысла книжки о нем, сказать о другом «почему» — почему я решилась, после немалых колебаний, взяться за эту работу.
Конечно, здесь было и понятное желание рассказать об одном из самых выдающихся наших ученых. Но не только это. Так получилось, что исключительно высокий уровень творчества Ландау стал и нравственным уровнем, нравственной высотой.
