Нет нужды напоминать о том, что происходило, ну, к примеру, в биологических науках. Идейно, если можно так сказать, лысенкизм был воинствующей элементаризацией, упрощением и вульгаризацией науки, в первую очередь генетики, которая прежде стояла у нас особенно высоко. Да и в физике случалось немало такого, чему надо было противостоять.
Может быть, особое значение Ландау, особое место его в нашей памяти объясняется тем, что своими работами, самим существованием и деятельностью, своими и своей школы, он поднимал уровень интеллектуальной требовательности и интеллигентности в науке и во всем, что связано с нею. Человек, как кажется некоторым, далекий от вопросов морали, он своей чисто научной, чисто профессиональной деятельностью стал неким нравственным мерилом. Не будем сравнивать масштабов, но как, думая о Пушкине, нельзя похвалить дурное в поэзии, оправдать в ней низкое и подлое или даже просто бездарное, так и, думая о Ландау, нельзя этого сделать в физике, да и вообще в науке.
Так высокий профессионализм, научная чистота и строгость в своей высшей форме сами собой оборачиваются высокой моралью.
Не дай бог быть неправильно понятой, — конечно, я никак не хочу сказать, что один только Ландау был таким. Вовсе нет. Я сама могу назвать немало ученых, если уж о них речь, как раз этим отличавшихся и очень этим привлекательных. Но, во-первых, Ландау был из наиболее ярких фигур такого толка; во-вторых, среди физиков и вообще среди ученых он был звездой первой величины (желательна ассоциация с астрономической, а не с кинотерминологией); а в-третьих, я же собираюсь писать именно о Ландау и потому говорю, почему именно Ландау привлек этой своей особенностью.
Но естественно, что все, чья работа, чье творчество стоят на таком уровне и преследуют поиски правды и отстаивание ее — все равно в какой области духовной жизни, в науке ли, в литературе, в педагогике, — все они становятся совестью общества и мерилом его нравственных и духовных возможностей.
А когда они при этом и не одиночки, а ведут за собой других людей, своих учеников, воспитывают их в тех же принципах, роль их и ценность еще больше.
Работы Ландау и лучших представителей его школы — по чистоте исполнения, по методике, по владению математическим аппаратом, по тематике, наконец, — всегда были наисовременнейшими и на очень высоком уровне. Само существование и деятельность Ландау, существование и деятельность его школы стали вызовом и противодействием вульгаризации науки.
Деятельность Ландау вполне осязаемо воплощалась в главном, в том, что он внес в физику: собственные работы; создание школы и работы его учеников; курс теоретической физики, книги которого стали настольными у всех физиков мира; теоретический семинар, превратившийся в постоянно действующий форум физиков-теоретиков Москвы, да и не только Москвы; теорминимум — программа подготовки квалифицированного современного физика-теоретика и в то же время барьер, преодолеваемый лишь сильнейшими и ставший поэтому признанным критерием для права считать себя таковыми; общение со студентами, аспирантами; форма преподавания и метод воспитания учеников.
Принимающий вот такие разные формы, но неизменно высокий, этот «уровень Ландау» и объясняет, мне кажется, почему Ландау занял совсем особое место в физике и вообще в науке, да и в жизни нашего общества тоже.
Вот что писал о Ландау Е. М. Лифшиц:
«Его энтузиазм в науке, бескомпромиссная научная принципиальность оставались неизменными. И, во всяком случае, за его внешней резкостью всегда скрывались научная беспристрастность, большое человеческое сердце и человеческая доброта. Насколько резкой и беспощадной была его критика, настолько же искренне было его желание содействовать своим советом чужому успеху и столь же горячо было его одобрение.
Эти черты научной личности и таланта Льва Давидовича фактически привели его к положению верховного научного судьи для его учеников и коллег. Несомненно, что и эта сторона деятельности Льва Давидовича, его научный и моральный авторитет, оказывая сдерживающее влияние на скороспелые работы, в значительной степени определяли высокий уровень нашей теоретической физики».
И не этим ли вызвано желание многих, чтобы появилась серьезная и правдивая книга о нем?
Нельзя сказать, что для людей близких, для друзей его и учеников, для прочих физиков и нефизиков, с кем больше или меньше общался Ландау, он был некоей абстракцией — идеальным носителем названных качеств.
