В этой части работы особенно необходима будет помощь многих физиков. Потому что хотелось бы попытаться взглянуть на Ландау, на его творчество также и глазами других физиков, причем разных — не только теоретиков, но и экспериментаторов, а среди теоретиков не только его друзей и учеников, но и представителей других школ, других направлений. Чем больше людей с разными взглядами и разным строем мыслей будут высказываться об одном и том же предмете, тем интереснее и богаче должна быть книжка и, может быть, тем точнее удастся обнаружить, установить правильную позицию, найти правильное освещение. Ведь может оказаться, что различающиеся углы зрения и разные точки отсчета в конце концов дадут сколько-нибудь удовлетворительное приближение к правильному решению. Хотя уже сейчас, заранее, очевидно, как часто придется искать ответа на свои собственные вопросы: «Кому поверить, кому довериться?» и «Какое из противоположных суждений считать правильным?» Зато очевидно и другое: какая-то часть этих физиков, те из них, которые чувствуют себя дома на верхних этажах упомянутого «физического небоскреба», помогут приблизиться к ним и мне, а значит, и читателям книжки.
Короче говоря, тема «Ландау и физика», как бы трудна она ни была, должна занимать в книжке главное место. И раскрыть ее, может быть, удастся разными средствами, привлекая на помощь и работы Ландау, и его поступки, и взаимоотношения с другими физиками, его действия, его жизнь. Во всяком случае, постараюсь сделать все, что могу. Тем более что я люблю физику. Если такое не удастся, то не будет и книжки, она не состоится.
Естественно, через книжку как сквозная тема должен пройти рассказ о школе Ландау и о многих его учениках. Это должен быть долгий и серьезный разговор. Я постараюсь показать не только характер и содержание работ школы Ландау, но и характер мышления в этой школе. Стремление «тривиализовать» задачу. Четкость в постановке вопросов. Лаконизм. Строгость.
Ни для кого нет сомнения, что вклад Ландау в физику — это не только его работы, но и работы его учеников, где их учителем задавалась прежде всего «шкала качества», потому что эталоном служили его собственные и совместные с ним работы. А часто и идеи шли от него.
О характере отношений Ландау с учениками очень хорошо сказал Петр Леонидович Капица: «Выработанный им процесс научной работы был весьма своеобразным. Основное его свойство заключалось в том, что его личные работы трудно было отделить от научной работы с его учениками. Я себе не представляю, как Ландау мог бы так успешно работать в таком количестве областей физики без своих учеников. Эта работа осуществлялась в непрерывных беседах и регулярных семинарах, где сам Ландау был наиболее активным членом, часто выступал и делал доклады… Со своими учениками у Ландау устанавливалась самая дружеская близость в отношениях, никакой внешней формы почтения не существовало. Можно было без опасения посмеяться и подшутить над Ландау так же, как он любил это делать с другими».
Особо надо сказать о дружбе Ландау с Лифшицем. «Роль Лифшица была, конечно, огромной, — говорит Ю. Б. Румер. — Ландау был совершенно необходим такой человек, чтобы он сам мог стать тем, чем стал».
Ходит легенда, что на каком-то публичном собрании на вопрос о том, как писался «Курс теоретической физики», Лифшиц ответил: «Перо было мое, а мысли — Ландау». Как-то неприятно, что эти слова, будто бы произнесенные Лифшицем, получили распространение и стали восприниматься некоторыми чересчур всерьез, и еще неприятнее, когда таким вульгарным становится понимание связи и взаимоотношений двух этих людей. «Перьев» Ландау мог найти и находил сколько угодно, а Лифшиц был у него только один.
Ландау нужно было далеко не одно лишь «перо» — нужен был человек, который не только все воспринимал и понимал, но и мог вместе думать, вместе искать, и возражать, и сомневаться, — словом, человек, который сам умел подняться на весьма высокий уровень. И еще, вероятно, нужна была та самая психологическая совместимость, о которой сейчас стало так модно говорить, и она действительно была.
Сам Евгений Михайлович Лифшиц рассказывал лишь об отдельных фактах взаимоотношений с Ландау, но и они немало говорят. Например, оба так привыкли вместе и во многом одинаково думать, так сработались, что, когда организовали Физтех, они стали читать один и тот же курс лекций. Ездить в Долгопрудный было трудно, и они читали по очереди. Тут была полная взаимозаменяемость. Достаточно было только сказать одному, на чем остановился в прошлый раз, и другой с этого же места продолжал дальше.
Необыкновенно важными были для Ландау отношения с Померанчуком, исключительно одаренным и очень близким ему учеником. Но характер этих отношений был не тот, что с Лифшицем. В книге должно быть рассказано о многих из друзей и близких учеников Ландау.
