Я нарочно утрирую, довожу до абсурда. Но хотелось бы знать: какова здесь доля истины — большая или крошечная? И бывала ли — и как часто — работа напряженная, даже мучительная, поиски безрезультатные? И бывало ли угнетенное состояние, когда что-то не выходит? А если скажут — такого не бывало никогда, — то можно ли поручиться, что и вправду не бывало? Может, было, но изо всех сил скрывалось. Или в случае неудачи, провала реакция всегда оказывалась простой и легкой? «Карапет ошибся», — беспечно говорил он.
Может, неведомо для окружающих, даже для самых близких, «по секрету» от них, он был погружен в физику гораздо больше и сильнее, чем им это казалось?
И вообще я не могу понять, так ли уж он был открыт своим близким друзьям — открыт до конца — и не было ли какой-то еще более тонкой, более незащищенной кожи, которую он прятал под тем, что они считали его истинным лицом? Причем даже они, его друзья, как мне кажется, видели — или воспринимали — это его лицо далеко не одинаково.
Еще одно кажется интересным и требующим разговора. Это, если можно так выразиться, «направление» ошибок. У Ландау оно «отрицательное»: отверг, не заметил или не хотел заметить, зачислил в разряд «патологии», «бреда», — правда, такие случаи были единичными. Но все эти ошибки и «просмотры» — от ригоризма, от излишней трезвости, требовательности и, если так можно сказать, от чрезмерной «научной щепетильности». У других же, к примеру у Иоффе и Френкеля, «положительное» направление ошибок: фейерверк всяких, в том числе и неверных идей, теорий, новые «эффекты» — там, где их нет. То есть ошибки от чрезмерного полета фантазии.
Примерно о том же говорит и Гинзбург в упомянутой уже статье: «Л. Д. не раз уверял также, что он не изобретатель и ничего не изобрел. Это замечание нужно понимать, конечно, „со щепоткой соли“. Л. Д. очень изобретателен, когда речь идет о решении задач, поисках новых методов. Не изобретателен он лишь в смысле отсутствия конструкторской жилки и каких-то черт, свойственных некоторым изобретателям. Довольно популярно утверждение, что хороший поэт должен быть глуповат. (Мне кажется, что это не слишком удачная перефразировка иронических слов Пушкина: „А поэзия, прости господи, должна быть глуповата“. —
Поучительно другое: ошибки Ландау, как правило, интересны и имеют воспитательную ценность».
Может быть, у Ландау была недостаточно (относительно, конечно) развита интуиция, или, скорее, он не давал ей достаточно свободы, приструнивал ее, держал на коротком поводке, или же боялся в полной мере довериться ей. И в этом он явно противоположен своему учителю Бору. А может, это свидетельство особой независимости, самостоятельности его мышления.
…Об одной из последних теорий Гейзенберга Бор сказал примерно так: конечно, это сумасшедшая теория; неясно только, достаточно ли она сумасшедшая, чтобы быть еще и верной.
Смысл этих парадоксальных слов в том, что чем дальше проникают физики в глубины мироздания, тем более поразительные и непонятные явления они обнаруживают, тем чаще им приходится повторять сакраментальное «этого не может быть». И тут необходима незаурядная смелость мысли, чтобы сказать: «Может!» А потом, мобилизовав всю потенцию серого вещества и, естественно, опираясь на эксперименты, постараться доказать, что это дикое, сумасшедшее, безумное объяснение соответствует истинному положению вещей.
Такое удалось сделать Ландау, когда он сумел объяснить сверхтекучесть жидкого гелия и построил свою знаменитую теорию квантовых жидкостей, — по общему мнению, главное дело своей жизни. И одно из крупных завоеваний физики, как справедливо оценил это открытие научный мир, присудив за него Ландау Нобелевскую премию. Об этой работе Е. М. Лифшиц сказал, что она есть «триумф научной интуиции и силы научного воображения».
