Конечно, это была сильнейшая наша физическая школа. И хотя нередко и глава школы, и многие ее представители своим поведением, своей непосредственностью нарушали привычные «академические» каноны, научный стиль их работы, как уже говорилось раньше, безусловно, служил критерием самой высокой интеллектуальности в науке — и это было страшно важно, это надо помнить всегда.
Еще один непростой вопрос, на который хотелось бы суметь ответить.
Все мы рождаемся на свет с желанием что-то сделать и не зря прожить жизнь. Все или почти все. Для тех, кто работает в науке, это уж совсем естественно.
Конечно, тысячу раз был прав Ландау, что надо работать, потому что это интересно, потому что хочешь выяснить тот или иной вопрос, понять новое или сложное явление, решить какую-то задачу. Только это, а никак не стремление сделать великое открытие, должно двигать исследователем. Тем более что ставить себе заведомой целью совершить переворот в науке — абсурд.
Но о таких, которые задались целью непременно перевернуть науку и возвеличиться в науке, — о тех и говорить не хочется. Равно как о всяких карьеристах и конъюнктурщиках от науки.
Ландау таких презирал высочайшим образом. И не упускал случая сообщить им об этом. Вот один из его афоризмов: «„Жрец науки“ — это человек, который жрет благодаря науке». Или усиленный вариант: «Единственное, что связывает „жрецов науки“ с наукой, — что они жрут благодаря ей, никакого другого отношения к науке они не имеют».
Вероятно, отсюда и его нелюбовь к слову «ученый». «Ученым может быть пудель», — как-то сказал он.
Между прочим, мне вспомнился рассказ одной из участниц первой вирусологической экспедиции 1937 года. На вокзале Владивостока, где они выгрузились с лабораторным имуществом, их окружили мальчишки. «Это ученые свинки?» — спросил один из них, показывая на клетки с морскими свинками. «Это мы ученые, а не свинки», — ответила Шубладзе.
Действительно, «я ученый, ты ученый, мы ученые» — не звучит. Для внутреннего употребления это слово никак не идет. Но в разговоре с широким кругом людей, большинство из которых не имеет отношения к научной работе, оно есть просто указатель профессии, не больше, и никакого «возвеличивающего подтекста» не имеет. Поэтому мне его придется применять, и пусть не кривятся «товарищи ученые».
Так вот, речь идет о месте Ландау в физике, о том, что и сколько он сделал. Об его, так сказать, «абсолютной ценности» для науки.
Конечно, что бы там ни говорили, убеждена — он не мог не задумываться об этом. Например, хорошо известна его классификация физиков-теоретиков по их вкладу в науку, обычно принимаемая как некая «шутка гения», к тому же стремящегося все и вся классифицировать и систематизировать. Физики разделялись на пять классов. Половинный класс занимал один Эйнштейн, в первом был прежде всего Бор, а за ним — Шрёдингер, Гейзенберг, Дирак, Ферми… Себя Ландау поместил только в двухсполовинный класс и лишь через много лет перевел во второй. Деятельность теоретиков оценивалась им по логарифмической шкале. Это означало, что находящийся в каждом последующем классе сделал для науки в десять раз меньше, чем физик предыдущего класса. Словно в круг Дантова ада, в пятый класс Ландау поместил тех, кого он называл «патологи».
Несмотря на шуточный антураж этой классификации, она представляется совсем не случайной и по сути совсем не шуткой. И дело вовсе не в любви Ландау все классифицировать.
На меня, например, произвел впечатление известный рассказ В. Л. Гинзбурга:
«Талант Ландау так ярок, техника так отточена, что, казалось бы, он мог сделать еще больше, решить еще более трудные проблемы. Как-то к слову пришлось, и я сказал это Льву Давидовичу, но он, словно и раньше думал об этом, очень четко ответил: „Нет, это неверно, я сделал что мог“».
Может быть, я ошибаюсь, но за этой неэмоциональной, сдержанной фразой слышится много скрытых эмоций. Безусловно, он об этом думал, и, вероятно, думал не единожды.
— Он никогда об этом не говорил, — сказал один из его ближайших учеников и друзей.
Это, конечно, не ответ и не аргумент. Больше того — мне сейчас кажется вполне объяснимым, даже естественным, что Ландау не разговаривал на подобные темы как раз со своими учениками. Такое вполне соответствовало стилю отношений в его школе.
Именно не престиж вовсе, не самолюбие, а скорее положение главы школы, мэтра, но еще больше — стиль самих отношений, стиль самой школы, насмешливый, ироничный, без сантиментов и излияний, — вот что накладывало запрет на многие темы и предметы разговоров.
«Это факт вашей биографии», «Это может интересовать только вашу жену» — так любил говорить Дау, и нередко подобной репликой он мог прервать кого-нибудь во время научного сообщения, если вдруг докладчик начнет делиться «домашними» подробностями, вроде того, как ему удалось получить данный результат.
