Сначала я взмолился Золотому Отцу, Серебряной Матери и Господину Дорог, чтобы не встретился нам никто по пути, но сам понимал, что для того должно случиться истинное чудо. В Средимирном, слышал, Тракт и вовсе перекрыли, чтобы Морь не шла в большие города, а у нас, в Холмолесском, обозы и всадники сами смекнули, что лучше выбирать кружные пути: ехать дольше, но узких дорог больше, и народу на каждой меньше, а свежие лесные ветра разгоняют болезный дух –
– Кику снимай, – потребовал я, обернувшись к Игнеде. – Снимай и прячь надёжней. А платье твоё…
Я одной рукой расстегнул свой плащ – выстиранный недавно, но такой заношенный, что вечно казался грязным. Ещё и дырка от стрелы, бурая по краям… не княжеский наряд, сразу ясно.
– Держи вот. – Протянул Игнеде плащ, приноравливая Рудо к лошадиной рыси. – Да не смотри так, не с мёртвого снял и не у нищего отнял. Мой это плащ, берегу его. Считай, удачу он ловит. Накинь поверх платья да капюшон натяни. Спрячь богатство своё, ни к чему нам это.
Игнеда нехотя приняла мой «дар», небрежно накинула на плечи и ловко затянула одной рукой у горла. С поводьями она управлялась на редкость умело, почти как соколица Пустельга, и кобыла под ней шла покладисто, ровно. Жаль будет расставаться с такой лошадью.
Плащ спрятал с глаз жемчужные россыпи, лишь на груди поблёскивала вышивка, выглядывая из-под грубой серой ткани. Стать Игнедину ни одно рубище не могло бы скрыть, но на первое время и это сойдёт, беглый взгляд не заметил бы подвоха.
– Скачи вперёд меня, – велел я княгине. – Сейчас нас не должны увидеть вместе, а то запомнят, что сокол скакал с богатой бабой. Если кто встретится знакомый, если узнает – говори, прогуляться выехала, а плащ надела, чтобы взоров не привлекать. Мол, Страстогор просил посмотреть на жизнь простого люда, так сказать, изнутри… Да придумаешь что-нибудь, не глупая ведь.
– Ещё лучше твоего лепета придумаю, – прошипела Игнеда. Каждый раз, когда ворот плаща касался её лица, она презрительно кривилась, будто от ткани смердело чем-то.
– Скачи до Топоричка, там рядом – глухая еловая чаща. Нечистецей не бойся, они учуют, что ты от меня – плащ-то не зря отдал. Спешивайся и жди меня там. Как догоню, будем решать, что с цацками делать и куда кобылу девать.
Игнедины ноздри гневно раздулись. Хотела, видно, сказать мне что-то нелестное, но я с силой хлопнул кобылу по крупу, и она помчалась скорее, оставляя нас с Рудо позади.
Дорога и правда не оставалась пустой: то навстречу, то по пути попадались пешие, всадники и обозы, и если первые и вторые сторонились нас, то третьим мы сами уступали, забирали в лес, хлюпали по топям. Появление Игнеды сбило меня с толку, а я не любил, когда уже налаженный и отточенный порядок мысли начинает путаться, особенно по чьей-то чужой вине. Теперь мне приходилось заново продумывать путь вместе со всеми остановками и привалами, думать о еде для Игнеды и её лошади, о деньгах…
Я вспомнил про кольцо, снятое с мертвеца в Чернёнках, но не мог понять, когда видел его в последний раз.
– Кольцо, – буркнул я Огарьку. – Ты брал его?
Малец попыхтел немного, не то показывая недовольство, не то не решаясь признать вину. С неохотой вымолвил:
– А ты думал, просто так тебя в Липоцвете держали и лечили?
– У меня были деньги.
– Медяки позеленевшие – деньги твои. Думаешь, комната дёшево стоит?
Я вспылил.
– Да какая там комната? Клеть ледяная, что могила бедняцкая! Ты отдал им кольцо за эту нору?
Огарёк шмыгнул носом недовольно.
– Ну, отдал. Иначе выкинули бы нас обоих на улицу, а что я б с тобой, хворым, делал?
Если б Огарёк сидел впереди меня, я бы пнул его от души, а так оставалось только рыкнуть. Ох, Огарёк, беда моя! Сколько вместе катаемся, а я всё задаюсь вопросом: на что он мне сдался?
– Топоричек рядом. А по пути – та деревня, где нашёл тебя. Как, бишь, она называется? Не Арчовушек ли? Оставлю тебя там.
Он дёрнулся, чуть не свалился со спины пса. Закричал исступлённо:
– Нет же! Не посмеешь!
Выгадав, когда кроме нас на дороге никого не окажется, я остановил Рудо и спрыгнул на землю, Огарька спустил тоже. Он забился, завизжал, попытался укусить меня за руку: правда поверил, что отдам его тем мучителям.
– Молчи, не трепыхайся. – Я встряхнул его за шиворот. – Дальше по одному. Говорил ведь уже: приметный ты слишком. Думаешь, в окрестностях тебя, зелёного и хромого, забыли?
Огарёк в последний раз щёлкнул зубами и присмирел, додумался, наконец-то. Я отпустил его и указал на чащу.
