– Послушай меня, Гриша. Марк ищет беды постоянно. Пусть для него это будет уроком. И это его работа. Это твоя работа. Вы сдерживаете натиск беспощадной дикой силы каждый день. На этой работе не живут долго. В этом твоей вины нет. Марк будет в порядке. Ты будешь в порядке. Мы все будем в порядке. Я обещаю тебе. Не смей винить себя. Ни секунды. Ты – это не история твоей болезни. Я расскажу тебе сотню других историй, по которым я тебя запомню. По которым он тебя запомнит.
Медленно и нежно минуты проплывали мимо, похожие на огромных прозрачных рыб, и Саша знала, кому они принадлежат. Знала, что сможет найти каждую у него под кроватью.
– Саша? – Она обернулась на голос, не надеясь, что он правда уснет. Грин все еще протягивал к ней руку, и она все еще не смела ее взять. – Саша, я обещаю, что буду беречь твое сердце.
Саша выдохнула резко, закрыла лицо руками, всего на секунду.
– Так ты его примешь?
Он выглядел удивленным, почти обиженным. Все они говорили на совсем разных языках, и каждый пел разную песню. Но песни-то, песни, если вдуматься, были об одном.
– Я никогда не говорил, что его не возьму! Только то, что оно не сможет пробыть у меня долго. Понимаешь? Что скоро оно вернется к тебе. Но я буду очень. Очень. Осторожен.
Она рассматривала его пальцы, боясь взглянуть в лицо: длинные, с аккуратными ногтями – он один сейчас был не в крови. Один во всем Центре. Если только в Сашиной. А она все еще не решалась до него дотронуться.
– Я просто… подумала. Что мое сердце для тебя недостаточно хорошее.
Грин мотнул головой, и ей в сотый раз стало стыдно.
– Как я мог такое подумать? Белый ландыш, у тебя прекрасное сердце. Я его видел.
Саша поймала его за руку, наконец. У нее не было времени. Но ей было что сказать.
– Пусть ненадолго. Пусть скоро все закончится. Но ты оставишь столько удивительных, прекрасных вещей, благодаря чему тебя будут помнить. Жизнь не должна быть долгой, чтобы быть жизнью. Пусть ненадолго, радость моя, но сколько ты оставишь моментов. Красивых моментов. И может быть, грустных, но ведь жизнь такая, правда? Ты знаешь тоску, и знаешь радость, и иногда любишь их с равной силой. Пусть ненадолго. Но эти моменты – послушай, ты только представь – эти моменты будут всегда. Ты сам мне говорил, так работает Сказка. Сию секунду или никогда больше. Есть только сейчас. И больше ничего.
Они оба молчали, это тепло рук и нежность минут, если вслушаться, то можно было услышать их – огромных рыб под кроватью и дыхание Грина и Саши. Она запомнит его бесконечно живым и почти беззащитным перед чужой честностью. Глаза широко распахнуты, будто он не может поверить.
– Я не хочу уходить.
– Но ты не уходишь, слышишь? – Сказка о девочке, которая разучилась плакать, потому что все слезы ей высушило огнем, и Сказка о мальчике, который из огня был сделан, но никогда бы не обжег никого из них. Сказка о другом мальчике, который не имел отношения к огню, но горел так ярко. Об их наставнице, в которой жил весь волшебный лес. Неужели это всегда должно быть больно? – Ты не уходишь. Не сегодня. Не сейчас. И даже не завтра, я обещаю. Есть множество моментов. И каждый момент – это маленький мир. Он чувствует, он дышит, и в этих моментах мы будем всегда. Потому что они не перестанут случаться. Даже если нас не будет.
Мир, наверное, не видел таких улыбок; если бы увидел, люди бы не перестали верить в Сказку. Не сделали бы ее дикой и голодной. Не лишили бы чего-то важного. Если бы они только увидели…
Грин целовал ей костяшки пальцев, поправлял наспех наложенную повязку, Грин улыбался так, будто решил осветить каждый из миров-моментов, о которых она говорила.
– Значит, я всегда где-то для тебя буду?
Саша закусила изнутри щеку, прикрыла на секунду глаза, надеясь, что слезы исчезнут сами. Она кивнула, это так просто было. Это было так правильно.
– Конечно. А я – для тебя. И Марк тоже. Мы были здесь. А значит, мы сделали это время нашим.
– И как мне уйти, если здесь для меня так много?
