— Я вырос в питомнике, — выпалил эльф, пытаясь ее разговорить, добиться от нее хотя бы какой-нибудь реакции.
Когда он шел сюда, ему казалось, что обнажать душу будет тяжело, что придется заставлять себя говорить через боль и стыд, но слова хлынули наружу неудержимым потоком, они вылетали из его рта легко, как стрелы, выпущенные из лука.
Он говорил, говорил, говорил. Задыхаясь, путая буквы, проглатывая окончания фраз. И с каждым словом вытаскивал из души гигантскую загноившуюся занозу. Так бывает, когда долго носишь в себе постыдную тайну и со временем она превращается в непосильный груз.
Не понадобились жестокие пытки и раскаленные железный клещи — Наилон сам не заметил, как выложил Тэлли все, даже то, что не собирался. На пару минут он сошел с ума, потерял контроль над собственным языком. Его подстегивала безрассудная мысль: «Будь что будет! Либо она меня примет, либо гори оно все огнем».
Он устал бояться.
Устал стыдиться своего прошлого.
Сегодня он принял его как часть себя.
Бывший раб.
Ну и что с того?
Он справился, выбрался, поднялся с самого дна топкого болота, в то время как другие сложили руки и утонули.
Смог бы зазнайка ши Дарай, столь гордый своей бесспорной мужественностью, пережить то же, что и Наилон, пройти через такую же зловонную грязь и не сломаться? Еще вопрос — чей хребет прочнее.
Когда под конец своей речи Наилон прервался, чтобы глотнуть воздуха, ладонь Тэлли опустилась на его губы, призывая к молчанию.
Лицо знахарки горело. По щекам текли влажные дорожки.
— А еще я не умею стрелять из лука, — выдохнул Наилон на ее пальцы. — Никогда ни на кого не охотился.
Его последние слова заставили любимую рассмеяться сквозь слезы. В этом коротком судорожном смешке чувствовалась подступающая истерика.
Странное спокойствие накрыло Наилона вуалью. Чем ярче пылает костер эмоций, тем быстрее он превращается в угли. Не осталось страха, стыда, волнения. Выжженный изнутри, он заранее смирился с любым исходом.
— Теперь ты знаешь, — Наилон убрал ее пальцы от своих губ. — Нужен ли тебе такой муж? Если после всего ты откажешься…
— Я горжусь тобой, — Тэлли качнулась к нему и обхватила ладонями его лицо.
В груди Наилона дрогнула и зазвенела незримая струна.
Он не верил своим ушам.
Любимая сказала, что гордится им?
Гордится? Им? Бывшим рабом?
Она ведь сказала это? Он не придумал, не ослышался?
От слез глаза Тэлли напоминали зеленые озера, что вышли из берегов. Ее лицо было в миллиметре от его лица. Их носы и губы почти соприкасались.
— Ты такой сильный, — всхлипнула его прекрасная невеста. — Каким же надо быть сильным, чтобы… Для меня честь стать женой такого стойкого мужчины, как ты.
Сердце Наилона замерло, а потом застучало как спятивший барабан.
— И тебе не противно? — он задержал дыхание.
— Противно? — золотистые брови Тэлли дернулись навстречу друг другу.
— Прикасаться ко мне?
— Но я прикасаюсь к тебе.
И правда. Ее ладони нежно обнимали его лицо.
— Целовать меня?
С улыбкой Тэлли поднялась на цыпочки и ласково прижалась к нему в коротком трепетном поцелуе. На изнанке губ остался соленый вкус ее слез.
Когда она отстранилась, Наилон все еще не мог впустить в сердце надежду, не мог поверить своему счастью, своей удаче, тому, что судьба щедра не только на удары, но порой и на бесценные дары.
— Быть со мной как с мужчиной? — шепнул он. — Не противно?
В его комнате не было полноценной кровати. В пустыне непросто добыть древесину для мебели, поэтому он спал на тюфяке, набитом шерстью овец. Не отпуская его взгляд, Тэлли отступила на шаг. Она пятилась и пятилась, пока не задела ногой его самодельную постель
— Мне не противно, — сказала она, опускаясь на подушки и раскрывая Наилону объятия. — Больше всего на свете я хочу быть твоей женщиной. Иди ко мне.
Он шагнул к ней, и ему показалось, что мир вокруг замер: время остановилось, ветер, треплющий купол шатра, притих, растаяли голоса, доносящиеся снаружи, и даже черепахи внутри воздушного вольера угомонились.
В глазах пекло. Впервые в жизни Наилон так остро ощущал жизнь. И жизнь, и собственное тело: ток крови в венах, стук беспокойного сердца, рвущегося к любимой, работу мышц, что напрягались и расслаблялись, пока он шел к Тэлли, будто влекомый незримой силой.
Струна, дрогнувшая в его груди, продолжала звенеть — тонко и пронзительно. Он остановился напротив тюфяка из овечьей шерсти, на котором среди подушек сидела его невеста. Ее руки были протянуты к нему, объятия раскрыты, и он нырнул в них, как в ласковую воду.
На миг все внутри сжалось от блаженства, от острой нежности, от затопившего тепла, и соленый ком встал в горле, не давая сделать ни вздоха.
Он задыхался, задыхался, задыхался. От силы охвативших его чувств.
Всхлипнув, Наилон уткнулся лицом в шею любимой.
Тэлли отклонилась назад, и вместе они опустились на постель. Пальцы любимой зарылись ему в волосы. Мягко, бережно она уложила его голову себе на грудь, так что ее сердце теперь билось под его ухом.
Будто плотным пологом их накрыла тишина.
Капля за каплей падали секунды, наполняя чашу времени.
