Вольский резко вскинул плечи, отчего край полушубка высоко вздернулся, открыв голенастые ноги, однако никаких слов после этого жеста не последовало, к возмущению Жаркова.
— Вы, Василий Тимофеевич, — сказал он прямо в его спину, — кажется, еще недостаточно изучили поле боя. А может быть, просто колеблетесь, верные старой привычке?
После этих хлестких слов нельзя было не обернуться — и Вольский обернулся резко, круто. Жарков совсем близко увидел узкое лицо с пятнистым румянцем на щеках, с прищуренными глазами, причем левый из-за того, что веко судорожно подергивалось, все время приоткрывался, обнажая кровянившийся в уголке белок.
— Меня, товарищ член Военного совета, — сдерживаясь, четко и раздельно выговаривал он, — затем, между прочим, оставили командовать корпусом, чтобы я наживал новые привычки.
— В таком случае поторопитесь их наживать, — посоветовал Жарков.
— Да, медлить нечего, — вмешался Попов. — Пора вводить корпус! Пора подавать танкистам радиосигнал «Вперед!».
И тут случилось то, чего многие на наблюдательном пункте не ожидали, но что Жаркову, ощущавшему к генералу Вольскому осознанную, все нараставшую неприязнь, вовсе не показалось неожиданным: две первые бригады механизированного корпуса, несмотря на неоднократные радиосигналы, так и не появились в межозерье. Тогда Вольский (он вдруг ссутулился и разом потерял былую статность) попросил разрешение выехать навстречу войскам. Однако его присутствие в корпусе не ускорило дело. Видимо, механизированные бригады не смогли полностью и своевременно сосредоточиться в исходном районе. По крайней мере, с востока, от Волги, так и не донесся долгожданный рокот моторов. Все нервничали. Командарм Труфанов — тот открыто выражал сомнение в возможностях 4-го механизированного корпуса совершить глубокий бросок в тыл противника хотя бы к исходу дня. Попов, со свойственным ему спокойствием, заметил, что при создавшихся обстоятельствах от корпуса можно требовать лишь выполнения к концу дня двух минимальных задач — это, прежде всего, обгон пехоты стрелковых дивизий, а затем уже выход на подступы к поселку Плодовитое. Жарков же, почесывая седой висок, напоминающе сказал: «Между прочим, генерал Вольский заверил — и не кого-нибудь, а Верховного Главнокомандующего, — что его корпус с честью выполнит поставленную задачу».
Прошло еще полчаса. Гул сражения уже откатился далеко за высоты. Мимо НП с фронта в тыл шли автомашины с ранеными и просто порожние — за снарядами; тут же, по обочинам, брели сгорбленные румынские солдаты в высоких бараньих папахах, в коротких шинелях горчичного цвета. А навстречу пленным тянулись походные кухни и, переваливаясь с боку на бок по-гусиному, ползли по песку, смешанному со снегом, осадистые грузовики с красными предостерегающими флажками.
Не только по боевым донесениям, но и глядя на это встречное движение победителей и побежденных, можно было судить об успехе наступления. Однако для развития его вширь и вглубь требовался срочный ввод механизированных бригад, а их-то по-прежнему не было. И Попов решил выехать на «место бедствия», как он назвал исходный район сосредоточения корпуса Вольского.
Лишь только во второй половине дня механизированные бригады, да и то далеко не все, были введены в прорыв. Командующий фронтом Еременко, позвонивший по телефону ВЧ, выразил Попову и Труфанову свое недовольство крайне нерасторопными действиями подвижного корпуса и попутно упрекнул в промешке кавалеристов генерала Шапкина, которые также своевременно не вышли на исходные рубежи, хотя вина тут ложилась опять же на Вольского: тылы его войск буквально забили все дороги и не дали «протолкнуть» конницу ближе к фронту. Чувство неприязни к Вольскому, которое испытывал Жарков, теперь явно перерастало в полное недоверие к нему, и было уже непонятно, как Верховный Главнокомандующий мог оставить на посту генерала, усомнившегося в успехе наступления.
