Вблизи Плодовитого, около ветряной мельницы, движение на узкой фронтовой дороге застопорилось. Все же кое-как выехали на восточную окраину станицы, а уж отсюда решили выбраться на широкую улицу и по ней продолжать путь дальше, на Абганерово, где находился штаб кавалерийского корпуса. Да не тут-то было! Вся улица, если не вся станица, оказалась забитой пленными в конусообразных бараньих шапках. Пришлось поневоле слезать с «виллиса» и пешком пробиваться сквозь эту «пробку», держа на всякий случай автоматы наготове. Однако у большой каменной церкви приезжих остановили, несмотря на все их угрозы. Повсюду мельтешили смуглые лица в грязной щетине и разевались черные кричащие рты. Надлежало что-то предпринять ради укрощения этой жалкой, но стихийно-ошалелой, колобродящей силы. И Попов, благо подвернулся бензиновый бак, быстро, при поддержке Жаркова и одного из штабных офицеров, заскочил на него и, сложив ладони рупором, выкрикнул:
— Прошу всех, кто говорит по-русски, подойти ко мне!
Вскоре, хотя и с оглядкой, приблизился молодой румын. Шепелявя, он сообщил, что русским языком владеет свободно, так как долгое время жил в Кишиневе. Тогда Попов велел румыну забраться на бак и объявить:
— Пусть господа румынские офицеры подойдут к русским генералам!
Лишь после того как переводчик дважды передал просьбу Попова, к бензиновому баку протиснулось несколько офицеров, у которых, однако, погоны были сорваны. Впрочем, Попов ничему не удивился и, желая выказать полное доверие к господам офицерам, сейчас же соскочил с бака, достал из кармана шинели коробку «Казбека» и предложил закурить.
Офицеры хотя и глядели недоверчиво из-под низко надвинутых шапок, тем не менее довольно дружно потянулись к папиросам. Коробка вскоре опустела; вверх поплыл сизый мирный дымок. И Попов счел удобным задать прямой, резкий вопрос:
— Кто из вас старший по должности и званию?
Офицеры начали перешептываться: никому, видно, не хотелось быть старшим в этом тревожном и неясном для них положении. Лишь один офицер, высокий и подтянутый, с чисто выбритыми щеками, к тому же в папахе, которая отливала белизной самого чистого, свежего снега, стоял в отчуждении и всей позой выражал полное презрение к трусливому шушуканью.
— Кто вы по должности? — обратился к нему через переводчика Попов, на что последовал четкий ответ:
— Командир тридцать шестого артиллерийского полка восемнадцатой пехотной дивизии полковник Журка.
— Что это за войска, почему и для чего они собрались в этой станице?
Полковник Журка сообщил: вчера вечером, видя всю бессмысленность дальнейшего сопротивления, он отдал приказ сложить оружие и следовать в Плодовитое, чтобы утром организованно сдаться в плен.
— Капитуляцию вашу принимаем, — сказал Попов, — и считаем ее самым разумным решением в данной обстановке. Она спасает жизнь многих тысяч румынских солдат. Вам поручаем организовать их и вести к Волге в лагерь военнопленных.
Спустя полчаса, под выклики энергичных команд полковника Журки, «виллис» покинул Плодовитое и выбрался на дорогу, ведущую в Абганерово.
— Ну-ка, Митрофаныч, — обратился Попов к шоферу, — грянь мою любимую!
И Митрофаныч, мужчина уже в летах, громыхнул раскатистым певческим басом:
Чем ближе подъезжали к Абганерову, тем чаще встречались идущие в тыл своим неторопливо-неловким ходом трофейные грузовики, легковые автомобили, бронетранспортеры, тем гуще были колонны пленных, с их однообразно-тупыми лицами.
Но были и иные встречи — волнующие до слез.
Сидела на перевернутой пушке старушка, одна-одинешенька, оглаживала свои натертые, похожие на корявые высохшие сучья, ноги, а ветер из степи обхлестывал ее, и снег вокруг дымился, как известковая едкая пыль.
Жарков попросил Митрофаныча остановить машину и, полный сострадания, подошел к старушке:
— Куда бредешь, бабушка? — спросил он. — Не подвезти ли тебя?
— Нет, сынок, мне в другую сторону, а вы-то, кажись, в Абганерово едете.
— Да сама-то ты откуда?
— Хуторская я, здешняя рожачка. Вон за той балочкой и хуторочек мой…
— В неметчину тебя, что ли, угоняли? Домой теперь возвращаешься?
— Нужна я им, поганцам, старая! Вот молодых да здоровых — тех угнали. И сыночка моего, а с ним девочку и мальчонку десяти годков от роду, внучаток моих… И коровушек, и всю живность со двора угнали румыны. А нас, стариков, за непослушность всех перепороли.
— Все же, мать, не пойму я, какая такая нужда тебя из дома выгнала?
— Не нужда, а сама я себя выгнала.
— Что-то не очень я понимаю…
