Вечером, после окончания работы, Кислов скромно предложил мне «вспрыснуть» меня на новом поприще. Это значило, что мне предстоял расход на бутылку водки со скромной закуской. Насколько я уже знал Кислова, я понял, что в случае повторения этого я смогу скромно отказаться, на что он обижаться не будет. С еще более оживленным по этому случаю Кисловым мы отправились в ближайший трактирчик, где выпили и закусили черным хлебом с солеными огурцами. Кислов мне рассказал всю подноготную, всю оборотную сторону заводской жизни, о всех интригах, и я получил полное представление о заводской жизни...
В семью Роговых я пришел тихий, скромный и сейчас же лег спать. Однако утром, снова радостный и здоровый, шел с Роговым на работу. Выпивки не повторялись. Всю программу, намеченную мне Кисловым, я выполнил. Когда у него не оказалось работы, меня взял его товарищ. Наша работа с ним проходила уже не на заводе, а на знаменитом нижегородском староверческом кладбище Бугрова, где заводовладелица Курбатова ставила художественной работы чугунную часовню над могилой своего мужа. Староверческое кладбище Бугрова представляло обширный квартал, обнесенный каменной стеной с маленькими бойницами, тихий уголок, совершенно изолированный от шумного города. Н. А. Бугров имел в нем свои скиты, в которых жили староверческие начетчики из донских казаков и много красивых девушек с 12-летнего возраста...
В тиши кладбища, под ласковый шепот вишневых и яблоневых деревьев я научился за месяц под опытным руководством мастера пилить и рубить. Работа в прелестном уголке, где свистели соловьи и ласкали глаз цветущие деревья и цветы, являлась счастливым переходом от тяжелой, чисто заводской жизни.
Между прочим, и тут, в скитах, знакомясь с жизнью староверов разных оттенков и разных местностей России, я пытался узнать, что они собой представляют.
Правда, православную религию они ненавидели глубоко, точно так же царя православного, но, когда я заглядывал в глубину их души, оказывалось: они не мыслили государства без царя, до республики никто из них не додумался.
Другое дело слесарь, крестьянин Нижегородской губернии Мухин — старовер, работавший со мной и варившийся в заводском котле в продолжение многих лет. Он на все смотрел с точки зрения рабочего класса, у него во всем сказывалось классовое чутье. Несмотря на свои 40 лет, он пошел вместе с нами, молодежью.
Когда я пришел на завод, то Кислов и братья Бритовы посмеялись надо мной, что от меня пахнет полями.
В то время как я рылся в своем инструментальном ящике, ко мне наклонился Кислов и тоже, как будто разбираясь в инструменте, тихо сообщил мне, что во время моего отсутствия, уже недели две как появился провокатор, который объявил себя машинистом в ожидании нового спуска парохода.
— И слесарем-то не годится. А поди получает двойное жалованье: одно здесь поденное — 1 р. 60 к., другое месячное — рублей 60 из жандармского управления. Гнать надо паскуду.
В стороне вдруг раздался гомерический хохот.
— Будет балясы точить! — кричал на шпика Гладков.
— Вы, почтенный, мешаете работать, — ощетинившись, кричали братья Бритовы на того же шпика, солидного кругленького господина.
Скоро шпика выперли. Он ушел якобы на какой-то пароход машинистом. Этот факт меня убедил в том, что почва тут совершенно девственная и можно доверяться.
Работа в мастерской теперь доставляла мне удовольствие и была очень интересной. Я свободно пилил и рубил. Между прочим, я познакомился со слесарем Сарлейским, очень выгодно отличавшимся от других тем, что держал себя независимо, был принципиальным противником ночных работ, часто по утрам пропускал по четверти рабочего дня, особенно после праздников. Он пригласил меня к себе на квартиру.
Домашняя обстановка у него была средней руки. Он интересовался литературой, заграничным профессиональным движением, выписывал газеты — местную «Волжский вестник», столичную «Русские ведомости», получал журнал «Русское богатство». Зарабатывал он 1 рубль 60 копеек в день и был высококвалифицированным рабочим. Жил со старушкой матерью, горячо его любившей. Домик у него был собственный, доставшийся по наследству. При доме сад, огород и кое-какая домашняя скотинка.
Я предложил ему собрать свой кружок рабочих. В ближайшее воскресенье я познакомил его кружок, человек 15, с содержанием «Коммунистического манифеста» и с германским рабочим движением. Предложение мое собирать каждую получку со своих — братьев Бритовых, Гладкова, Кислова и др., до 50 человек, — по 1 рублю на рабочую библиотеку Сарлейский с удовольствием принял. Новое мое зимнее пальто, привезенное из Казани, я понес продавать, чтобы на вырученные деньги купить хороших книг для распространения на заводе.
