В это время я познакомился с интеллигентными букинистами в Нижнем Новгороде. У них оказались книги на подбор. Я купил «Спартака» Джованьоли, «На рассвете» (Эркмана-Шатриана. —
Скоро меня опять направили недели на три на работу вне завода — в детский дом Бугрова ставить железные лестницы.
Мой товарищ по работе был крестьянин и в самом начале предложил мне работать одному, а сам на три дня тайком собрался уехать к себе в деревню присмотреть за хозяйством.
— Если кто меня спросит, то скажи, что вышел на минутку оправиться, а если будут очень домогаться, то скажи, что ушел за инструментами на завод, — таким образом я получу за эти три дня деньги.
С работой я прекрасно управился. Мастера моего никто не спрашивал, и я обдумал, что по приезде его точно таким же образом могу съездить и я на завод Кондратовых, где находился врач Василевский. К нему у меня было письмо от Стопани, привезенное мною из Казани. В письме Стопани писал Василевскому коротко: «Прими, как меня».
План удался. К Василевскому я ехал через деревни и поля на крестьянских лошаденках. В полях кипела деревенская работа, и я впервые в жизни наслаждался красотою сельской природы. Почти такую же тишину и покой я нашел и вокруг завода Кондратовых, где Василевский жил, как на даче.
Он принял меня с распростертыми объятиями. Я узнал от него, что он ведет нелегальную работу на заводе Кондратовых и имеет уже свой кружок. У него я познакомился с одним служащим Кондратова. Но избытка литературы, а тем более нелегальной, у них не оказалось. Для связи он дал мне письмо в Нижний Новгород к Н. В. Романову, где было написано, как и в письме к нему: «Прими, как меня». Дал 10 руб. на дорогу, и я поехал обратно в Нижний.
Когда мы кончили ставить лестницы и моя жизнь на заводе вошла в свою колею (то есть я стал снова работать по три ночи в неделю сверхурочно и все праздники), я нарочно один дождливый вечерок улучил для посещения Н. В. Романова. С этого момента для меня открылся в Нижнем Новгороде совершенно иной мир.
Н. В. Романов работал статистиком при Нижегородской земской управе. Имел квартиру-особняк вместе с Виктором Севастьяновым, который работал в редакции «Волжского вестника», и с отцом и матерью, стариками крестьянами Нижегородской губернии. Романов окончил Казанский учительский институт, учился в Петровской академии, но из Москвы был выслан за участие в студенческих беспорядках. Это был лет тридцати двух среднего роста, черноволосый, довольно энергичный интеллигент. Он был революционер по своей натуре, из народовольцев, но имел большой уклон в сторону социал-демократии, отлично знал Нижегородскую губернию, всю интеллигенцию Нижнего и каждого уездного города. Он напоминал хорошего современного секретаря губкома. Во всякую минуту дня и ночи он мог сделать доклад о международном и внутреннем положении России, о всех общественных группировках в Нижнем, всех революционных программах и течениях. Коротко был знаком с Короленко и в объединении всех «живых сил» в Нижнем Новгороде являлся левым крылом по отношению к центральной фигуре — Короленко. У него я встретил представителей народовольческой организации, народоправцев, народников и социал-демократов. Из социал-демократии он меня познакомил с Е. В. Барамзиным[26], которого я уже знал по Казани.
Романов особенно работал над вопросом о крестьянстве. Он тщательно следил за расслоением деревни. Крестьянский пролетариат и кустари были предметом его изучения. Он очень хорошо знал и рабочее движение в России. Малейшие новинки, стачки, бунты были ему известны. Изо всех уголков России он получал массу газет, журналов и всевозможные периодические издания. Принял он меня хорошо, с полным доверием и информировал обо всем, чем я интересовался.
Когда я спросил его о рабочем движении в Нижнем Новгороде, он определенно заявил, что тут не ведется никакой планомерной работы.
— Есть слабые попытки, поговорите с Барамзиным.
В квартире Романова был, что называется, «проходной двор» и шла оживленная работа. Тут волновались по поводу каждого события, каждой газетной статьи, журнальных и книжных новинок; знали, о чем пишет Короленко, начинающий Горький, Толстой, Михайловский; как идет работа Плеханова за границей, где он выступает; какая среди эмиграции появилась новая литературная звезда, какие новые издания нелегальной литературы — до всякой новой прокламации включительно. Чтобы поглотить все это, мне было достаточно одного вечера, переваривал же все проглоченное я на заводе под звонкий гул металла, при ударах молота...
