В наступившую зиму 1893 года я начал аккуратно посещать городское училище. Это была последняя зима: весной я должен был получить аттестат об окончании. Между тем работа, принявшая широкие размеры, отвлекала моих товарищей по школе, и их часто не было в классе. Учитель Соловьев, шпионивший за нами, злился в душе, что Петров в классе, но сладким невинным голоском спрашивал меня: «Не знаете ли, почему нет ваших товарищей?» На что я, ласково улыбаясь, в тон ему: «Я ведь встречаюсь с ними только в классе и совсем не знаю их домашней обстановки; может быть, это совпадение, что их задержали дома». Скоро у меня произошло подобное «совпадение». По какому-то серьезному делу я должен был быть у Стопани и не пришел два дня в класс. В эти дни не оказалось в классе до 15 человек «наших». Соловьев воспользовался моментом, разослал сторожей к родителям учеников на квартиры с требованием объяснения их поведения. Тем временем он пожаловался директору, собрал в учительской совещание, на котором заявил, что зачинщиком и руководителем он считает Петрова, который «увлекает» слабохарактерных товарищей, и потребовал моего удаления. Что касается остальных, то, благодаря просьбам родителей и их собственному заверению и обещанию до конца слушаться и учиться, их не тронули. Меня исключили за несколько недель до окончания занятий. Обсуждая мое исключение, мы с А. М. Стопани поняли, что это было походом казанской жандармерии, которая хотела «разделаться» со мной не как с учеником, а как со «свободным» гражданином. Мы поняли, что нужно «утекать», и с первым пароходом я должен был уехать из Казани в Нижний.
На проводы меня собралась целая толпа близких мне товарищей — рабочих и учеников. Между ними — Сапрыгин и Есюнин. Прощаясь с Есюниным, я вспомнил наш разговор у фабрики Крестовникова и его слова: «Наше движение замрет за недостатком средств» — и подумал, что я, вместо того чтобы учиться в университете, что, по моему мнению, было необходимо для руководства движением, должен идти снова на завод рабочим. Я обратился к нему с вопросом, какую специальность лучше избрать. Есюнин посоветовал быть слесарем, так как на слесарей спрос большой и потому легче будет проникнуть в любую мастерскую.
Прогуливаясь по палубе парохода, я глядел на сверкающую в лучах солнца Казань, вид на которую открывался с Волги, как бы прощался с ней. В это время ко мне подошел прилично одетый молодой человек и спросил меня:
— Вы куда едете?
— В Нижний, — ответил я.
— Вы учитель?
— Нет, рабочий.
— Однако у вас вид интеллигентный. Почему вы не стремитесь к богатству, карьере?
Я подумал, что передо мною агент жандармского управления, и уклонился от разговора, ответив кратко: «Мне хорошо и будучи рабочим». И продолжал ходить по палубе, думая о дальнейшей жизни, и радовался тому, что, работая в Нижнем, все же буду на Волге, не порву связи с прошлым. В эту минуту Волга стала мне особенно милой и значительной, так как на ней прошло мое детство, юность и стала развертываться дальнейшая жизнь. И вспомнил наши мечты создать такое же могучее рабочее движение, как сверкающая передо мной великая река...
Когда я приехал в Нижний ранней весной 1894 года, у меня не было никаких связей и всего 7 рублей денег. Это обстоятельство меня отчасти радовало, так как я надеялся хотя бы на время порвать «незримую» нить казанского жандармского управления, которое, я был уверен, отомстит мне за мою работу в Казани.
Сейчас же с пароходной пристани я отправился в рабочую слободку, которая раскинулась около большого механического завода Курбатова, и не больше чем через час нашел квартиру у котельщика Ивана Рогова. Семейство Роговых оказалось громадное. Отец собирал тряпье, отбросы, рылся целыми днями в нижегородских ямах; в этом помогала ему жена старушка. Иван Рогов был женат, имел четверых детей и получал 1 р. 30 к. в день в котельном цехе на заводе Курбатова. Другой его брат работал там же сборщиком, был женат, но бездетен. Помнится, что этот последний в тот вечер оказался пьян и устроил громадный скандал в семье. Он ломал мебель, бил горшки, звенели стекла, и человек шесть здоровых парней не могли с ним справиться. Наконец он сорвал все иконы в углу комнаты и выбросил их в помойную яму.
Я подошел к нему и сказал:
— Что же ты лампадку-то забыл выбросить?
— Дорогой товарищ, я умаялся, — ответил Рогов.
Я предложил ему прилечь, а он стал изливать мне свое негодование на мастеров, на заводчика и пушить правительство. Я ему не уступал. Через четверть часа мы сделались приятелями.
— Иди к нам жить. Не хочу, чтобы ты жил у Ваньки. Ложись со мной.
Мы оба скоро уснули — он пьяный, а я утомленный дорогой.
