После этого собрания я с легким сердцем передал Романову и вновь организованный кружок Сарлейского, лишь при одном условии: чтобы он в этих кружках основательно проштудировал «Коммунистический манифест», чтобы рабочие знали его по всем разделам и впредь, если будут давать кружки (а он был неутомимый и, казалось, глотал беспредельно всякую работу, а в особенности кружки), чтобы начинал с «Манифеста». С этого времени у нас появляется гектографированный и литографированный «Манифест», «Царь-Голод», печатные книжки «Социал- демократа», Дикштейна «Кто чем живет», Либкнехта «Пауки и Мухи», «Ткачи» Гауптмана[28], фотографии К. Маркса, Бебеля, Либкнехта, Дикштейна. За нелегальной литературой я строго следил, чтобы не попала народовольческая и др.
Для хранения нелегальной литературы и раздачи ее наметил одного человека, который получал наказ, какую брать литературу от Романова и кому давать из рабочих.
Романов тоже не хранил нелегальщину ни у себя дома, ни у стариков, а прятал ее довольно оригинальным способом в одном из городских ватерклозетов, на Базарной площади. Это место он показал мне. Действительно, хранить тут было удобно: заходишь вдвоем, и в то время как один стережет, другой засовывает руку по локоть в маленькое окошко между бревнами и оттуда вынимает сверток, довольно объемистый, нелегальной литературы, берет что нужно, а остальное кладет на прежнее место. И не только кто-либо, а сам черт не нашел бы этого свертка. Однако большая часть этой литературы оказалась непригодной для рабочих. Там были всевозможные программы и литература народоправческого и народовольческого направления. Я заинтересовался одним номером «Народной воли», основательно прочитал его и удивился, как талантливо он был написан. Хорошо было бы, думал я, если б и наши социал-демократы писали так ярко и сильно, что очень ценят рабочие.
На городскую квартиру Романова ходить было в высшей степени опасно. Около его квартиры всегда дежурили шпики. Я ходил к нему очень оригинально. У меня в городе был знакомый извозчик, сын которого принимал участие в одном из кружков; он работал в котельном цехе завода Курбатова. Я ходил к этому парню и переодевался у него в одежду крестьянина, надевал даже онучи и лапти. Потом шел во двор дома, где находилась квартира Романова, к молодой кухарке хозяина дома, и в дружеских разговорах за чайком просиживал у нее некоторое время; когда же темнело, собирался якобы домой и тут же через черный ход заходил к Романову.
Переодевшись снова в свой костюм у сына извозчика, я шел якобы гулять на бульвар к Александровскому саду, постояв у перил, полюбовавшись на Волгу, которая темными вечерами наряжалась в разноцветные огни, перелезал через перила, садился в траву и, убедившись, что близко никого нет, как камень, катился по откосу вниз на целую версту, затем входил в темные аллеи и уходил в извилистый рабочий квартал.
В рабочем квартале, у квартиры стариков Романовых, у квартиры Сарлейского и у моей квартиры у Роговых за все время не наблюдалось ни одной подозрительной фигуры. Однако к Рогову стало ходить много рабочих. Я нашел своевременным уйти от Рогова на другую квартиру в город, чтобы жить совершенно замкнуто, а принимал я своих по-прежнему на квартире Рогова. К этому времени намечался уже третий кружок из котельщиков, которые группировались около Рогова. Материальные средства мои были хороши, так как, работая три ночи сверхурочно, я получал по тому времени довольно порядочно.
В городе я снял квартиру удачно: маленькая комната выходила единственным окном в вишневый сад. За квартиру я платил всего 3 рубля, особых услуг за мной не требовалось, дома я не обедал. Обыкновенно обед мой состоял из полфунта языковой колбасы и одного фунта белого хлеба, закусывал и пил чай я всегда на заводе в обеденный перерыв. Наскоро пообедав, остальное время я посвящал прогулкам по всем цехам, где тщательно изучал рабочую молодежь.
Нужно было начинать работу, и я почувствовал необходимость выписать опытных агитаторов из казанских рабочих. Поэтому я решил ехать в Казань.
Я отпросился на заводе в Казань к своим родителям под предлогом привезти вещи для осеннего и зимнего сезона. Меня отпустили на неделю. Через сутки я был в Казани, дома, в своей семье. Повидал всех активных рабочих, посмотрел их работу, познакомился с интеллигенцией, которая работала с ними. Те страшно удивлялись, как доверяют мне рабочие. Из интеллигентов особенно хвалили рабочие Э. Э. Спориуса, который имел в то время в Казани художественно-малярную мастерскую. Я познакомился и с ним.
Е. Табейкин был очень доволен работой и сообщил мне, что количество кружков увеличилось и активных рабочих хоть отбавляй. Отлично помню, темным летним вечерком мы сидели с ним на лавочке у его квартиры. Я чуть видел его лицо и едва слышал его тихий голос. Он говорил без конца. Между прочим, он сетовал на молодежь.
