Рабочий-большевик в подполье полностью

Готовить нам обед взялась жена рабочего. Скоро на наше новоселье явилась веселая группа женщин во главе с Петровой. Тут были: изящная Широкая (жена адвоката), лет тридцати, с нервным лицом и большими голубыми глазами; М. Г. Гопфенгауз, нареченная невеста Федосеева, известного в Казани и тоже находящегося в ссылке в Восточной Сибири. Женщины стали и словом и делом помогать нам устраиваться.

Всех серьезнее показалась мне М. Г. Гопфенгауз. Она предложила заниматься со мною немецким языком, когда узнала, что я к этому стремлюсь, и вместе читать.

Скоро пришли еще новые лица: Григорьев и Розанов. Последний был очень солиден и серьезен. Они с Романовым затворились в его комнате и вели какой-то деловой разговор. Григорьев весело шутил, подмечал и вышучивал смешные стороны. Он писал большой роман, о чем знала вся колония ссыльных, и который пишется, кажется, до сего дня. Он рассказывал, как он любит рабочих и как от этой любви отучали его жандармы.

На горизонте этой мешанины появилась фигура Спонти, бывшего офицера, высланного по делу московской социал-демократической организации. Атлетического телосложения, красавец, интеллигент до мозга костей, он всеми фибрами своего существа дышал, как прирожденный вождь рабочего класса. Цельность его натуры доходила до наивности, а порой и нетерпимости. Не узнавши моего прошлого, моих планов на будущее, он начал критиковать меня с первого взгляда.

— Ну какой же это рабочий! Смотрите, на столике у него Шекспир, книги по гигиене, по чему угодно, по только не по рабочему вопросу.

Все это говорил он искренне, волнуясь до глубины души. Думалось, что он всю жизнь свою посвятит рабочему классу и будет одним из ярких его идеологов.

Тут же появился рабочий Г. М. Фишер, крепкий, можно сказать стальной, человек, с кудрявой головой, энергичным лицом и умными глазами. Он, уже будучи в ссылке, работал токарем в механической мастерской Макарова и теперь, отдыхая после трудового дня, о чем-то беседовал с Романовым. Вот человек, который до смерти пойдет нога в ногу с рабочим классом. Любил же его Спонти!

В среде таких людей было бы хорошо не только на дальнем Севере. На этот раз дискуссии никакой не завязалось, а все шумной толпой, по инициативе Романова, отправились в один из салонов местной ссылки.

Салон пани Воловской — народовки — был как бы объединительным центром всех «живых сил», находящихся в ссылке. Но преимущественно там группировались поляки. Воловская — светлая личность поколения 70—80 годов, убеленная сединами, солидная, держала и соответствующий тон.

Дорогой Романов, понизив голос, обучал меня, как держать себя в «салоне».

— Вы, Александр Карпович, не вздумайте нарушать общего этикета: у пани Воловской все посещающие целуют руку. Если вы не против этого, то сделайте, как и все; если против — лучше не ходите.

В этом «блестящем обществе» я чувствовал себя не в своей тарелке. Когда меня оставили в покое, я почувствовал себя свободнее и забылся, наблюдая за присутствующими.

Сквозь красивую изысканную наружность публики прорывалась бурными каскадами гневная ненависть и глубокое презрение к самодержавию и двору. Тут рассказывались все скандальные придворные новости.

За всю мою жизнь ни среди рабочих, ни среди революционной интеллигенции я не встречал такой глубокой ненависти и презрения к царю и придворной камарилье. Я заметил еще больше — негодующее удивление с их стороны, как может русский народ терпеть подлость в виде самодержавного строя. Это удивление можно было, не разобравшись, принять даже за ненависть ко всему русскому.

В этом были единодушны и п. п. с-овцы Гелэцкий, Конечко, Гродецкий и др. Устроились поляки в ссылке недурно. Конечко имел галантерейный со всякими безделушками магазин под названием «Варшавский» на лучшей улице города, Гродецкий — обувную мастерскую и тоже магазинчик. Только в то время, когда публика стала выходить, я заметил, что в «салоне» не было места таким гостям, как Копчинский и Новак, хотя они были поляки.

Услышав призывный гудок завода Макарова и Стюарт, я пошел снова искать работу. На дворе увидел хорошенькую девочку лет пятнадцати, которая колола дрова.

— Позвольте, я наколю дров.

Она подала мне топор. Разговорившись, я узнал, что она племянница коровниц этого дома. Романов поручил мне, чтобы я сходил к ним и договорился о снабжении нас двумя бутылками молока. Я сказал об этом девочке.

Узнав, что я рабочий, сосланный по политическому делу, ищущий работы по своей специальности слесаря, она воскликнула: «Так вы механик! Как я люблю механиков».

А мне показалось, что я полюбил эту девочку, которая искрилась на солнышке, как снежинка. Когда же мы стали убирать дрова в каретник, она и там продолжала искриться, но уже светом, который исходил из глубины ее. С этого дня я начал носить ей книжки — сперва легальные, а потом и запрещенные.