Новак, приземистый, хромой, ковыляя и приседая, тоже суетился между нами. За них дружно держались остальные рабочие. Дискуссия о роли интеллигенции дошла чуть не до рукопашной.
Скляренко стоял в плотном и жарком кольце противников. В эту минуту он был прекрасен. Его жилистая, мускулистая фигура говорила сама за себя, что немало он поделал всякой черной работы, а длинные ноги немало измерили северных пространств, и в общем куда больше сделал, чем Копчинский или Новак. Глаза его светились умом и юмором. Он говорил рабочим:
— А вы сплотите рабочий класс, организуйте его и поведите за собой для окончательной победы. Сумейте заменить интеллигенцию, если она вас не удовлетворяет.
В то время, как мы дружной семьей сидели за столом, к нам в комнату вбежал ссыльный из поляков, п.п.с-овец[31]. Вся его фигура так и говорила: «Чего изволите? Чего изволите?» Вслед за ним развалистой, неторопливой походкой вошел либерал неопределенной национальности, неся свой животик вперед и взывая всей фигурой: «Все куплю, все продам».
Спустя немного влетел какой-то стремительный тип покроя социал-революционера. Он то и дело поправлял на носу пенсне, во все стороны оглядывался, подбегал к каждой группе, заглядывал в каждую бумажку, виновато смотрел в лицо каждому и всем выражением своего лица как бы рекомендовался: «Я все вижу, все знаю».
— Здесь, кажется, рабочий Петров из Нижнего Новгорода?
— Да, — ответил кто-то.
— Ну-те, покажите мне его!
Но познакомиться с непрезентабельной, по его мнению, фигурой он, однако, не нашел нужным, да, очевидно, и выражение моего лица ему не понравилось.
Гостей собралось в этот вечер человек пятьдесят. Все кончилось к общему удовольствию: дружно хором запели «Смело, товарищи, в ногу» и «Варшавянку».
Вечером мы с Романовым условились подыскать квартиру вдвоем, чтобы жить потише и работать, так как его тяготила шумная жизнь коммуны.
— Конечно, хорошо такую дискуссию послушать
Мы зашли к политической ссыльной
За столом шел оживленный веселый разговор, делились воспоминаниями из недавнего прошлого. Романов, очевидно, ухаживал за этой девушкой. Я выпивал стакан за стаканом. Таким образом благодушествуя, я просидел у них до двух часов ночи.
— Ну вы, кажется, Александр Карпович, поостыли, — впиваясь в меня своими смеющимися глазами, сказал Романов.
— Почаще заходите, — послышалось нам вслед...
Утром я проснулся здоровый, бодрый и свежий. Позавтракал. Было всего шесть часов утра. Основательно и тепло оделся и вышел во двор. Разметая снег, я надумал в это утро пойти искать работы; оставил об этом Романову записку и пошел куда глаза глядят.
С узелками в руках по улице гуськом шли рабочие в разных направлениях. Скоро я вышел в часть города, которая называется Кузнечихой. Домики в Кузнечихе сплошь были одноэтажные, ветхие. Тут жила беднота. От Кузнечихи я спустился на Северную Двину. За рекой, напротив, шумел лесопильными рамами и сверкал электрическими лампочками лесопильный завод Макарова. Вместе с потоком рабочих, вьющимся черной лентой по белой реке, я побежал к заводу. Тут начиналась третья часть города, называемая Соломбалой.
Мастер завода сказал мне, что через две-три недельки можно получить место слесаря. В механической мастерской тоже не оказалось работы, но мастер предложил через недельку снова зайти и справиться.
Я шел все дальше и дальше, встречая на своем пути лесопильные заводы Амосова, Кыркалова, Удельного ведомства; так я забрел далеко, идя вдоль реки Маймаксы, где по берегу и островкам дельты Северной Двины были раскинуты лесопильные заводы. Это был район, чуть ли не в тридцать верст в окружности, по обработке дерева.
Вернувшись домой, я узнал, что Романов перебрался уже на другую квартиру, рассчитанную на нас обоих, по Приютской улице, наверху двухэтажного старого дома у коровниц сестер Немировых. Квартирной хозяйкой нашей была жена деревообделочника с лесопильного завода Стюарт, который находился напротив улицы, за рекой, на острове Мосееве. Всему этому я обрадовался, так как кончик трудовой ниточки в лице этого рабочего находился в моих руках, что давало возможность получать от него сведения о заводской жизни каждый день. Романов тоже сиял. Он предоставил мне проходную комнату, а себе взял отдельную, более удобную для кабинетной работы.
