Подъем рабочего движения по всей России стихийно сказался и среди архангельского пролетариата. Начались стачки и на лесопильных заводах. Нашей окрепшей организации оставалось только руководить ими и придавать им политический характер. Одной из первых была стачка на лесопильном заводе Кыркалова. В это время в Архангельск снова приехал
Благодаря тому что в Соломбале были еще старые активисты, которые отлично знали Шестакова, он собрал их и стал говорить им, что нужно организованно действовать в более широком масштабе, по примеру южного движения.
В. Кувакин, бывший на собрании, зная отлично Шестакова, заявил ему, что в Архангельске имеется комитет, через который он должен организованно влиять на массы, после чего Шестаков явился к нам в комитет и сделал основательный доклад о южном движении, вообще о положении дел в партии, сообщил о тех заданиях, какие он получил от уполномоченного ЦК, после чего мы временно кооптировали его в комитет.
Он вызвался написать прокламацию по поводу кыркаловской забастовки.
Вскоре затем выпустил вторую прокламацию, которая была озаглавлена «Какое значение имела кыркаловская стачка для рабочих в Архангельске», написанную мною. Был издан нелегально мой коротенький рассказ под названием «Безработный» и написанный мною очерк рабочего движения в Архангельске. Вообще в это время было выпущено много прокламаций. В конце 1903 и начале 1904 года иногда так спешно приходилось выпускать их по требованию самих рабочих, что некогда было обсуждать в комитете и часто приходилось писать и выпускать единолично, представляя в комитет лишь гектографированные оттиски. Помню я, в январе 1904 года была большая безработица и мне пришлось наскоро писать прокламацию к безработным. В это время как раз приезжала к ссыльной Е. А. Марковой ее сестра Л. А. Маркова, в то время большевичка, и вместе с нею я написал прокламацию к безработным, подписав ее «Сознательный рабочий» и пометив место выпуска «Маймакса», что делал и раньше неоднократно, чтобы одурачить жандармов, которые рыскали в поисках активистов. Конечно, все это делалось с согласия комитета.
В комитете тогда же был поднят А. Шестаковым вопрос о необходимости сделать политическую демонстрацию, чтобы таким образом ознаменовать выход из подполья. Предложение вызвало горячие дебаты. Одна часть комитета была на стороне Шестакова, другая — я и В. Кувакин (в меньшинстве) — находила выступление несвоевременным для Архангельска. Я считал, что демонстрация будет дорого стоить рабочим: последуют массовые аресты, и вместе с тем разобьют и подпольную организацию. Однако пришлось подчиниться образовавшемуся большинству, тем более что чуть ли не 50 человек активных рабочих были за демонстрацию.
Наконец, мы решили созвать конференцию со всех заводов, на которой Шестаков должен был сделать такой же доклад, как в комитете, о разгорающемся по всей России рабочем движении, а также внести свое предложение о демонстрации. Конференция высказалась в пользу демонстрации. Назначили место для сбора, а именно против завода Макарова, чтобы отсюда идти в глубь Маймаксы, от завода к заводу, а потом уже, смотря по тому, какой характер примет демонстрация, в случае успеха, снова идти обратно к городу.
Однако в назначенный час собрались только те, которые определенно высказались за демонстрацию; всего собралось до 100 человек.
Сильно прозябнув, мы выкинули красный флаг, построились рядами и, распевая революционные песни, пошли по Двине, надеясь, что к нам примкнет черный поток рабочих, идущих через Двину на работу. Но оказалось, что те удивленно таращили на нас глаза и продолжали бежать по своим делам.
Дойдя до больницы, мы, с непривычки, озябшие и уставшие, решили разойтись по домам, тем более что поднялась снежная пурга.
Демонстрация, проведенная ранним утром, очевидно, не была замечена жандармами, так как не имела репрессивных последствий. Для самих участников она имела большое значение в смысле спайки и решимости бороться открыто. Под влиянием ее подпольная работа еще больше оживилась. Шестаков вскоре уехал, а за ним поехали и желающие из активистов.
