В кружках обыкновенно начинали занятия с «Коммунистического манифеста», который основательно изучали. На делегатских собраниях выступал
Мы устроили «щит» — кооперативную лавку в Соломбале, под прикрытием которой удобнее было иметь общее с Соломбалой — центральным рабочим кварталом. Кооператив этот находился в наших руках. Мы позаботились, чтобы он был центром культурно-просветительной работы: открыли в нем книжное отделение с подбором книг исключительно по рабочему вопросу и беллетристикой революционного содержания. Тут каждый более или менее сознательный рабочий покупал хорошие книжки. Притаившись в кооперативе, мы ждали, что в случае, если что-либо дойдет до жандармов или губернатора, первый предостерегающий «удар» будет по кооперативу, тем более что основано кооперативное общество было такими громкими именами, как ссыльный
Даже в правление общества потребителей в Соломбале, находящееся в Соломбале при кооперативной лавке, я ходил не обычным порядком, чтобы еще более законспирировать свои истинные цели. Я брал себе на руки только что появившуюся на свет дочку, изображая старательную няньку, присаживался с девочкой где-либо на лавочке у ворот, проходил улицу, снова присаживался и, беспечно играя с ней, не раньше как через час, однако в назначенное время, приходил в правление, где часто происходили условные встречи.
Иногда, увлекшись работой, я забывал совершенно, что со мной был живой груз, и уже шел с каким-нибудь рабочим, куда было нужно. Но дорогой вспоминал, что среди товара в лавке играет моя девочка. Вбегая в лавку, находил ее или на прилавке, или просто, как мышь, в крупе. Девочку любили все. Для меня не составляло никакого труда носить ее на протяжении пяти верст между городом и Соломбалой. Ребенок любил меня и готов был путешествовать со мной куда угодно.
Собрания представителей с разных заводов и предприятий мы старались обставить как можно торжественнее, поэтому приурочивали их к Новому году, пасхе, к каким-нибудь большим праздникам.
На закупку муки, чаю, сахару и других необходимых предметов кроме общих денег иногда вкладывались свои собственные деньги. Наши женщины пекли пироги, покупали и устраивали в Новый год громадную елку, варили шоколад и всем этим щедро угощали рабочих, сидящих на собрании.
Кроме докладов исторического и теоретического содержания тут были отдельные горячие выступления с декламацией. Было большое желание что-либо спеть хором, но проклятые конспиративные условия не позволяли этого.
Чтобы собраться только на один час, из-за конспиративных условий публика начинала собираться с раннего утра и расходиться по одному-два до позднего вечера. Это не было заметно, так как в Архангельске в большие годовые праздники все знакомые обыватели посещают друг друга «с визитом» и в каждом доме целый день с утра до вечера раскрываются и закрываются двери для встречи и проводов «визитеров». Кроме этого выставляли «наружный пикет», якобы из гуляющей влюбленной парочки. А для заметных активных подпольных работников были к услугам со всех сторон проходные дворы, а темным вечером они просто перескакивали через заборы. Дом стоял на углу с прилегающими заброшенными дворами.
Точно так же торжественно обставлялись и встречи 1 Мая, с той лишь разницей, что провизию заготовлял каждый для себя или отдельные группы, заготовлялись лодки, а некоторыми — оружие для охраны. Чтобы облюбовать удобный остров в дельте Северной Двины, за несколько дней ездили и осматривали его, выбирали сухое место, обставленное кустарниками и деревьями. На такой полянке выкидывали красный флаг с известными в то время лозунгами, пели революционные песни и веселыми группами разъезжались в разные стороны.
В период расцвета «Искры» и вышедшей в свет брошюры товарища Ленина «Что делать?» нас обыкновенно называли ленинцами, и так до 1903 года, когда русская социал-демократия определенно раскололась на два течения — меньшевиков и большевиков.
Однако этот период в личной моей жизни обошелся очень дорого. Увлеченный подпольной работой, я совсем почти не уделял времени на воспитание своих детей. Результатом этого была смерть моего первого сына, могилка которого на одном из архангельских кладбищ осталась для меня памятником этого бодрого, но трудного времени.
