Было ясно, что спор не приведет ни к каким определенным результатам и что Ремеслов не может сказать ничего нового, а повторяет лишь все те же избитые слова, которые говорятся в подобных случаях. Что касается Рассудова, он также повторял то, что мы часто слышали от самого Творцова. Спор затягивался, а вечером я был занят в спектакле, поэтому пошел домой. Мне вспомнилась в этот момент любимая фраза Творцова, которой он обыкновенно заканчивает свои беседы: «Вы слушали меня, но не слышали! Трудно уметь слушать и слышать, смотреть и видеть прекрасное!»
Я сбегал домой, пообедал и снова заблаговременно вернулся в театр, к спектаклю.
В своей уборной я повалился на тахту от усталости после ходьбы домой и обратно, но заснуть мне не удалось, так как рядом в актерском фойе слишком громко разговаривали: кто-то рассказывал анекдоты, и это мешало сну, – а по другую сторону, в уборной Рассудова, шел спор между ним и Ремесловым.
«Неужели, – подумал я, – они так и не расходились после беседы?»
Однако оказалось, что Рассудов ходил домой вместе с Ремесловым и тот даже остался у него обедать, а потом они вернулись в театр.
«Очевидно, – решил я, – ученые цитаты Ремеслова подкупили Летописца и сдружили их между собой. С часу дня до шести вечера спорят на одну и ту же тему! Это рекорд!»
Овация и аплодисменты справа, из артистического фойе, снова привлекли к себе мое внимание. Там чествовали «гениального» Нырова, тоже товарища, актера, специализировавшегося на устройстве халтурных спектаклей. Он доказывал материальную выгоду своего театрального дела. Жаль, нельзя было расслышать его нового проекта, который он, по-видимому, излагал.
– Да не могу же я вам объяснить, – проревел Рассудов.
– Во-первых, не «вам», а «тебе», – поправил его Ремеслов.
«Уже на «ты»!» – подивился я.
– Не могу же я объяснить тебе в какие-нибудь десять минут все, чему нас учил Творцов.
«Хороши десять минут! – подумал я. – С часу до шести!»
– Слушай меня! – приготовился Рассудов к длинной тираде.
«Чудесно! – решил я. – Лекция Рассудова – хорошее средство от бессонницы».
– Что надо для того, чтобы вырастить плод или растение? – начал Рассудов. – Надо вспахать почву, найти семя, зарыть его в землю и поливать. В нашем деле – то же: вспахать мысль, сердце артиста, найти семя пьесы и роли, забросить его в душу артиста и потом поливать, чтобы не давать ему засохнуть.
– Понимаю, – попытался вникнуть Ремеслов.
– Семя, из которого созревает роль, семя, которое создает произведение поэта, – это та исходная мысль, чувство, любимая мечта, которые заставили писателя взяться за перо, а артиста полюбить пьесу и увлечься своей ролью. Эту-то изюминку пьесы и роли, которую, к слову сказать, Творцов называет
Слышно было, как Рассудов опять шуршал страницами своей летописи, для того чтобы прочесть:
– «От Иоанна, глава двенадцать, стих двадцать четыре: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно, а если умрет, то принесет много плода». По этому поводу Немирович-Данченко говорит: «Надо забросить в душу артиста зерно произведения драматурга, – прочитал Рассудов. – Надо непременно, чтобы это зерно сгнило в душе актера, совершенно так же как семя растения сгнивает в земле. Сгнив, зерно пустит корни, от которых вырастает в природе новое растение, а в искусстве – новое его создание».
Дальше я не слушал, что говорил Рассудов.
Наркоз рассудовской лекции оказывал свое действие. Я точно отклонялся назад, точно пятился, лежа на тахте, от стоявших передо мной предметов. Или, напротив, это они отходили от меня. Не разберу! Ни Рассудов, ни Ныров не существовали более. Лишь иногда влетали в голову какие-то фразы и отдельные слова из уборной Рассудова.
– «Бессознательное через сознательное!» – вот девиз нашего искусства, символ нашей веры, надпись для стяга.
Я тщетно пытался понять, что означает «бессознательное», но скоро забыл о нем, так как справа, из фойе, мне в ухо влетело:
– Публика – крысы. Чем сильнее свалка, тем больше лезут крысы на шум. То же и со зрителем. Чем многочисленнее толпа, тем больше желающих попасть на спектакль. Театр не должен вмещать всех желающих. Театр должен быть обязательно меньше потребности публики. Вот честное слово! Ей-богу! Если бы у меня было только четыре тысячи рублей, я бы…
Бессознательное в виде какой-то серой пыли с мелкими световыми зайчиками протискивалось куда-то… Длинные худые люди в меховых шапках шли туда же бесконечной толпой… в узкую щель, вероятно, ныровского театра… Происходила свалка, и я просыпался под аплодисменты и глупый смех Нырова. Кто-то утверждал, что девять десятых нашего творчества бессознательно и лишь одна десятая – сознательна. Другой голос, как будто Ремеслова, цитировал фразу какого-то ученого: «Девять десятых нашей умственной жизни протекает в бессознании».
