Работа над ролью полностью

Мне это очень понравилось, и я старался запомнить афоризм. Я решил даже встать и записать его, но не встал и повернулся на другой бок. И опять: «бессознательное через сознательное»… «для стяга»… «символ веры»… Бессознательное через сознательное – вдруг ясно почувствовал я, проснувшись на минуту. Как это просто и как хорошо! «На чем вы строите вашу актерскую работу?» – спросят нас. «На бессознании, на артистическом вдохновении», – ответим мы без запинки. «Как, вдохновение? Вы хотите его создавать по заказу? Но ведь оно ниспосылается нам Аполлоном, нисходит свыше на головы гениев…» «Мы создаем не самое вдохновение, а лишь заготовляем ту благоприятную почву для него, то душевное состояние, при котором легче всего нисходит на нас вдохновение. Вот эта работа, то есть приготовление благотворной почвы для вдохновения, вполне доступна нашему сознанию и находится в нашей власти. Поэтому мы и говорим: «бессознательное через сознательное». Создайте сознательно благоприятное самочувствие артиста, и тогда бессознательное, или подсознательное, вдохновение будет чаще озарять вас свыше. Вот что проповедует Творцов. Как просто! Понятно! А попробуйте спросите любого из квазизнатоков театра: «Как по-вашему, Творцов и мы, его грешные последователи, принадлежим к разряду артистов интуиции и вдохновения или ремесленной техники?» – «Конечно, техники! – закричат знатоки. – Творцов до тонкостей разрабатывает роль – значит, он техник».

«Кто же в таком случае артисты вдохновения? Те, кто сразу создает роль с двух-пяти репетиций? Халтурщики? Это их-то мгновенно озаряет свыше Аполлон? Это они прозревают и сразу творят всю пьесу? Да ведь это же гнусное ремесло, поймите!»

«Полноте! – важно возразят знатоки. – Они подлинно краснеют и бледнеют, плачут и смеются».

«Да ведь это же актерские слезы! Они не соленые, а пресные».

«Полноте! Что вы! Они вдохновляются, искренне увлекаются», – авторитетно возражают знатоки.

«И воду качать, и дрова рубить можно с увлечением».

И что ни толкуйте этим тупицам, они будут твердить то, что наболтали им в уши однажды и навсегда бездарные критики маленьких газет: «Творцов – артист техники, а халтурщик-ремесленник с несдержанным животным темпераментом – артист нутра и вдохновения». Тьфу! Какая тупость!

– Как! – вскричал Рассудов рядом в уборной, точно вступаясь за меня. – Шекспиру, Грибоедову, художнику Иванову, Томмазо Сальвини потребовались годы и десятки лет для завершения процесса подлинного творчества для каждого из своих созданий, а вашему провинциальному гению Макарову-Землянскому довольно для завершения такого же процесса десяти репетиций!! Что-нибудь одно: или Макаров-Землянский гениальнее Сальвини, или природа самого процесса творчества, которое совершает Макаров-Землянский, ничего не имеет общего с природой того процесса, который выполняется Сальвини.

– Я не сравниваю Макарова-Землянского с Сальвини, а говорю только, что и у нас в провинции гениальные артисты творят скоро и не хуже, чем у вас в столице.

– «О эти уродцы скороспелого творчества! – часто восклицает наш главный режиссер Творцов, когда видит такую ремесленную работу. – Кому нужны эти выкидыши и недоноски!»

Сильный взрыв хохота с другой стороны, то есть за другой стеной моей уборной, заглушил споривших. Ныров рассказывал о своих антрепренерских похождениях: о том, как он с одной и той же труппой в один и тот же вечер играл в двух городах. Часть труппы начинала спектакль в одном городе и ехала с той же пьесой в другой город. Одновременно с этим из второго города приезжала другая половина труппы со своей пьесой после того, как отыграла ее в первом городе. На афише значилось: «Спектакль по пьесам Шекспира «Гамлет» и «Ромео» в один вечер. Двойная гастроль двух московских знаменитостей: Игралов – Гамлет и Юнцов – Ромео». Конечно, обе пьесы сокращены были до нескольких сцен.

«Юнцов! – Моему удивлению не было предела. – Ученик второго курса школы при театре, никогда еще у нас не выступавший в ответственных ролях даже на экзаменах! И уже гастролер – Ромео! Как же не стыдно нашему премьеру Игралову!»

– Штука-то в том, – хвастался Ныров, – что как мы ни приноравливались, а все-таки приходилось делать один очень длинный антракт в обоих городах. Вот беда-то! По расписанию поездов так выходило… иначе нельзя было обернуться. Пришлось заполнять время. Я в одном городе, то есть в К., а Сашка, который играл тень отца Гамлета, оставался в другом городе, то есть в С., понимаешь: не ехал в К., а работал в антрактах там… пел песни, показывал свои номера…

– Постой, – удивился кто-то, – ты говоришь, что тень отца Гамлета осталась в С., а вся пьеса «Гамлет» приехала в К. Так, что ли?

– Ну да, – подтвердил Ныров.

– Кто же играл тень отца Гамлета в К., раз Сашка остался в С.? – спросил кто-то в недоумении.

Послышался долгий глупый смех Нырова.

– Кто? Да дьякон из соседнего города. Такая, братец ты мой, октава! Прямо из недр земли, с того света!

– Откуда же ты его взял? – спросили Нырова.