Работа над ролью полностью

– Об этом мы не думали и сейчас не понимаем, почему актерам нужно знать все эти тонкости, – признался Говорков.

– Как, почему? – удивился Торцов. – Речь идет о конфликте не только двух разных классов, но и национальностей. И этого мало, речь идет о зависимости сената от презираемого ими черного. Ведь такой страшный для венецианцев конфликт – целая трагедия! А вы не хотите ее знать? Не интересуетесь общественным положением действующих лиц? Как же вы сможете без этого почувствовать их взаимоотношения и всю остроту столкновения, которое играет огромную роль и во всей трагедии вообще, и в истории любви героев пьесы в частности.

– Конечно, вы правы! – признались мы.

– Иду дальше, – продолжал Аркадий Николаевич.

Расскажите же мне, как случилось это похищение. Чтобы судить о степени его преступности, необходимо знать подробности, и не только с точки зрения пострадавших и оскорбленных лиц: Брабанцио, Дожа и сенаторов, – но и со стороны самого инициатора преступления, Отелло – и героини любовного романа – Дездемоны.

И на этот вопрос, о котором нам не пришло в голову задуматься, мы не могли ответить.

– Иду дальше, – объявил Торцов.

Расскажите мне, кто их венчал, где, в какой церкви: в католической? Или Отелло магометанин, иноверец, и потому ни один христианский священник не решился бы их венчать? Если это так, то что же, какой обряд Отелло называет женитьбой? Или брак их гражданский? Неужели Дездемона решилась отдаться ему без обряда? Для того времени это слишком смело и дерзко!

После того как мы и на этот вопрос не смогли ответить, Аркадий Николаевич произнес свой приговор:

– Итак, если не считать некоторых исключений, вы умеете читать и почти формально понимать то, что умещается в словах, что могут нам сказать печатные буквы экземпляра «Отелло». Но оказывается, что это далеко не то, что хотел сказать Шекспир в тот момент, когда писал свое произведение. Для того чтобы понять его намерения, надо по мертвым буквам реставрировать не только его мысли, но и видения, чувства, переживания – словом, весь подтекст, который скрыт под писаным, формальным словесным текстом. Только тогда мы сможем сказать, что не только читали, но и знаем пьесу.

– Ваша общая ошибка при пересказе содержания пьесы в том, что вы повторяете то, что написано самим поэтом, то есть настоящее пьесы.

А прошлое и перспективы на будущее? Кто о них нам расскажет?

Не скрывайте же от нас того, что вам самим мерещится под словами и между строчками авторского текста, то, что недосказано Шекспиром, так, как вы сами видите, слышите и чувствуете жизнь человеческого духа пьесы.

Будьте творцом, а не просто рассказчиком.

Может быть, вы, Говорков, попробуете выполнить эту трудную задачу, потому что, как видите, рассказать непросто…

– Извините, пожалуйста, – спорил Говорков, – я рассказываю то, что написано поэтом. Если же это не нравится и кажется скучным, то, знаете ли, пусть за это отвечает автор.

– О нет! – остановил его Торцов. – Поэт написал только то, что происходит перед открытым занавесом. Это, так сказать, настоящее из жизни пьесы и роли. Но разве может быть настоящее без прошлого? Попробуйте-ка отнять от вашего настоящего все предшествовавшее. Представьте себе на минуту, что вы сейчас сидите и изучаете искусство актера, но в прошлом у вас ничего этому изучению не предшествовало. Вы не собирались и не мечтали сделаться актером, вы никогда не играли и даже не были в театре. Не чувствуете ли вы, что такое настоящее совершенно обесценивается, что оно, как растение без корней, обречено на погибель?

Этого мало: настоящее не может существовать не только без прошлого, но и без будущего. Скажут, что мы его не можем ни знать, ни предсказать, но желать его, иметь на него виды мы не только можем, но и должны.

На что нужно вам настоящее, то есть хотя бы изучение искусства актера, которым мы сейчас заняты, если вы не собираетесь и не мечтаете поступать на сцену и посвящать себя этой профессии?

Естественно, что наши теперешние занятия в большей своей части интересны нам постольку, поскольку дадут плоды в будущем.

Если в жизни не может быть настоящего без прошлого и без будущего, то и на сцене, отражающей жизнь, не может быть иначе.

Драматург дает нам настоящее и кое-какие намеки на прошлое и будущее.

Беллетрист дает нам больше, то есть и то, и другое, и третье. Он пишет даже предисловия и послесловия, что не мудрено, не стеснен ни объемом книги, ни временем.