Но драматург в другом положении. Он зависит от очень узких рамок пьесы. Размеры драматического произведения ограничиваются также временем: максимум четыре – четыре с половиной часа, включая три-четыре антракта по четверть часа каждый. Но ведь и самый акт тоже ограничен временем. Он может продолжаться не более сорока – сорока пяти минут. Только на такую продолжительность действа хватает внимания у теперешнего зрителя. Что же можно сказать за столь короткий период времени? А сказать надо много. И тут поэт ждет помощи от актеров.
То, что писатель не успевает сказать о прошлом и будущем, пусть доскажут артисты.
На это мне будут возражать, что больше тех слов, что написаны поэтом, все равно не скажешь, но это не так. Есть вещи, которые передаются не одними словами.
Когда Дузе в последнем акте драмы «Дамы с камелиями» перед смертью читала письмо Армана, которое он написал ей после первого знакомства, глаза, голос, интонация, все существо артистки убедительно говорили о том, что она видит, знает и вновь переживает все мельчайшие подробности прошлого.
Могла ли достичь такого результата Дузе, если бы сама не знала до мельчайших подробностей, если бы не намечтала того, чем живет изображаемая ею умирающая героиня драмы?
После проделанной работы, казалось бы, мы можем сказать, что теперь знаем все, о чем говорят буквы текста автора и скрытые под ними мысли, чувства, видения и слышания его неписаного подтекста.
Согласен, что это много. Но все ли это? Мы знаем по опыту, что драматурги не договаривают очень многого из того, что необходимо артисту. Вот например. На сцене появляются Яго и Родриго. Откуда они пришли? Что было за пять, десять, сорок минут, день, месяц, год до выхода? Разве это не надо знать артисту? Разве исполнителю роли Родриго лишнее знать, где, когда и как произошли встреча, знакомство, ухаживание Родриго за Дездемоной? Может ли без этих знаний и соответствующих видений говорить актер данные ему Шекспиром слова? Словом, может ли быть настоящее роли, которое мы до некоторой степени познали, без прошлого? То же надо сказать и насчет будущего роли, которое не бывает без прошлого и настоящего. Если нет, надо его создать. Кто же это сделает? В тексте есть маленькие намеки, которые, конечно, мы примем во внимание, но остальное?.. Кто расскажет нам его? Автора не воскресишь, остается надеяться лишь на режиссера, но ведь не все согласны идти по нашей линии. Огромное большинство считают нас выдумщиками и посмеются над нашими исканиями. Кроме того, режиссерские мечтания могут быть чужды мне как актеру. Ничего не остается, кроме как положиться на себя самого, поэтому – за работу…
Давайте же мечтать и сочинять то, что не дописал автор. Приготовьтесь как следует, потому что это долгая и трудная работа. Вам придется стать сотрудниками поэта и доделать за него то, что не доделано им самим. Кто знает нам придется, быть может, написать целую пьесу! Если это необходимо, напишем, так как без прошлого и будущего невозможно настоящее. Помните, в прошлом году я говорил вам об этом…
…Жаль только, что вы мало говорите и спорите между собой о пьесе. Как разжечь вас?
Хорошо бы, если бы у вас образовались разные взгляды, несколько партий. Споры лучше всего разжигают интерес, раскапывают сущность и выясняют недоразумения.
Мы объяснили, что сами не знаем, почему такие разговоры о пьесе не возникают между нами вне уроков.
– Придется вам помочь, – сказал Торцов и вышел из класса.
Сегодня назначена беседа учеников и преподавателей о трагедии «Отелло».
Все вызванные собрались в одном из фойе театра за большим торжественным столом, покрытым зеленым сукном, на котором были разложены листы бумаги, карандаши, перья, стояла чернильница и другие атрибуты подлинного заседания. Торцов сел на председательское место и объявил, что беседа начинается.
– Кто желает говорить о пьесе «Отелло» так, как он ее понимает?
Но все смущенно и неподвижно молчали, точно набрав в рот воды.
Думая, что неясен смысл собрания, Аркадий Николаевич разъяснил:
– Когда-то, кое-как, наскоро, мимоходом вы прочли «Отелло». Об этом сохранились обрывки, пятна воспоминаний. Новое, повторное чтение прибавило что-то к этим впечатлениям, но этого внутреннего материала роли нам все еще мало. Для пополнения его и созвана сегодняшняя беседа, поэтому я прошу присутствующих высказывать откровенно все, что каждый думает о пьесе.
Оказалось, по-видимому, что никто о ней ничего не думает, потому что желающих высказаться не было. После долгой и томительной паузы попросил слова Иван Платонович.
