– Что же с него возьмешь, с черта! Замолчать и отвернуться! – недоумевал Вьюнцов.
– А если так, то зачем же вы уступили его просьбе и прибыли к дворцу Брабанцио в своей собственной гондоле? Оцените этот поступок, – подсунул Аркадий Николаевич Вьюнцову новые факты пьесы.
Но наш пылкий юноша не смог разрешить ребус.
– Еще один неоцененный факт, который вам необходимо расследовать до самого конца, иначе вам удастся понять взаимоотношений двух важных действующих лиц пьесы.
А вы, Говорков, что скажете по поводу приезда к дворцу Брабанцио? Как вы добились этого? – спросил Торцов.
– Взял его, понимаете ли, за шиворот, швырнул в гондолу и привез куда нужно, – ответила тот.
– Вы полагаете, что такое грубое насилие может разжечь ваше творческое увлечение? Если да, пусть будет так, но я сомневаюсь в успехе. А ведь
– Что же бы вы сделали? – попытались подбить Торцова на новые мечтания ученики.
– Я бы сразу превратился в самого невинного, скромного ягненка, оклеветанного гнуснейшей сплетней. Сел бы, опустив глаза, и сидел бы неподвижно до тех пор, пока Родриго, то есть вы, Вьюнцов, не излили до конца всю вашу брань, желчь и ненависть. Чем больше гадости, несправедливости вы скажете, тем выгоднее для меня, поэтому не стану прерывать вас. Вот после того как вы выльете всю вашу желчь и запал, после того как облегчите душу и израсходуете всю вашу энергию, можно будет начать действовать. Мои действия были бы молчаливые. Я не стал бы ни спорить, ни давать вам реплик для возражений, для новых обвинений и возбуждений. Надо выбить из-под ваших ног почву и посадить меж двух стульев. Когда вы потеряете опору, тогда вы мой и я сделаю с вами что захочу. Для этого я поступил бы так. Протянул бы в неподвижности и молчании долгую, ужасно томительную и неловкую паузу. После нее ушел бы к окну, встал бы спиной к вам и преподнес бы вам еще вторую, еще более нудную паузу. Едва ли вы хотели бы и добивались такой неловкости и недоразумения в ответ на ваши филиппики.
Вы ждали, вероятно, что Яго, подобно вам, будет распинаться и еще сильнее, чем вы, бить себя в грудь от отчаяния. И вдруг… вместо всего этого запала – молчание, неподвижность, загадочное грустно-таинственное лицо и взгляд, неловкость, недоразумение. Все это даст вам впечатление осечки и создаст разочарование, конфуз, растерянность. Они очень хорошо охлаждают пыл и ставят на место. После этого я бы подошел к столу, около которого вы сидите, и принялся выкладывать все деньги и драгоценности, которые были в этот момент при мне. Все они когда-то, в лучшие дружеские минуты, были подарены вами, а теперь, по окончании дружбы, возвращаются. Это первый момент для создания перелома в вашем душевном состоянии. После этого я, стоя перед вами (так как уже не считал себя больше ни гостем, ни другом вашего дома), тепло и искренне благодарил бы за прошлое, незаметно пропуская перед вами напоминания о лучших моментах нашей минувшей дружбы. Потом я трогательно простился бы, не дотрагиваясь до вашей руки (которой я стал недостоин), и, уходя, как будто незаметно, но вместе с тем ясно бросил бы фразу: «Будущее выяснит, кем я был для вас. Прощайте навсегда!»
Теперь признайтесь мне, выпустили бы вы меня, если были бы на месте Родриго, потеряв сразу и Дездемону, и лучшего друга, и всякую надежду на будущее? Не почувствовали бы вы себя одиноким, всеми оставленным, беспомощным? Не испугала ли бы вас открывшаяся перед вами перспектива?..
Вот в чем заключается работа по чувственной оценке фактов.
Для того чтобы оценить факты собственным чувством, на основании личного, живого к ним отношения, артист внутренне задает себе такой вопрос и разрешает такую задачу. «Какие обстоятельства внутренней жизни моего человеческого духа, – спрашивает он себя, – какие мои личные, живые, человеческие помыслы, желания, стремления, свойства, природные качества и недостатки могли бы заставить меня, человека-артиста, относиться к людям и событиям пьесы так, как относилось изображаемое мной действующее лицо?»
