Итак, через четыре дня все двадцать девушек-портних, болтающих и хихикающих в предвкушении забавного зрелища, плюс Камил и
Вики собрались в демонстрационном зале. Некоторые принесли с собой еду: острые пирожки с овощами, луковое бхаджи и овощное рагу. Они передавали тарелки друг другу и запивали сладким чаем и калорийной кока-колой из банок. Я заметила, что некоторые женщины подкрасили глаза и губы, раньше я этого не замечала. Латифа принесла переносной стереоприемник, и настойчивый задыхающийся звук мелодии в стиле Бхашра — высокоэнергетической смеси восточных и западных танцевальных мотивов — наполнил воздух. Камил шутил с девушками и кружил рядом, пожимая руки и трогая подопечных за колени, изображая фамильярность, но даже это не могло испортить атмосферы веселья.
— Как Версаче в чертовом Париже, правда ведь? — спросил Камил Пратиму и Вину, которые стояли рядом, но упорно не замечали друг друга. Их взгляды встретились на мгновение, прежде чем они прикрыли ладонями рты, чтобы сдержать смех. — Да, как Версаче или Кристиан Диор! — продолжил Камил, немного надувшись.
Мы с Латифой смотрели на них через щель в двери.
— Вперед, девочка! — произнесла я, хлопнув ее пониже спины.
И она пошла, пританцовывая и подпрыгивая под музыку, показывая первое платье с набивным рисунком. Женщины в зале ахнули, засмеялись и зааплодировали. Раздались веселые шутки на всех языках, известных работницам фабрики. Они вели себя более уважительно, когда вышла я, но по-прежнему улыбались и хлопали в такт музыке. Я специально выбрала только длинные платья, особенно для Латифы, чтобы не оскорбить чувства зрительниц. Но в возникшей непринужденной атмосфере можно было продемонстрировать и что-нибудь очень короткое, граничащее с полным обнажением. Конечно, нам помогло то, что в зале, за исключением Камила — дворцового евнуха, были только женщины.
Мы выходили по очереди и помогали друг другу переодеваться, время от времени делая по глотку из запрещенной бутылки джина. Ни одна вещь еще не была закончена, из швов торчали нитки, и края были прихвачены булавками, но все это не имело никакого значения. Любые дефекты были незаметны в суете и веселье.
Последней, по моему плану, вышла Латифа в том платье, которое можно было грубо сравнить с моделями Дианы фон Фюрстенберг (потребовалось очень много времени, чтобы добиться эффекта струящейся ткани, но уже можно было понять, что оно выйдет просто великолепным). Даже Вики была поражена и воскликнула: «Вау!»
В конце я произнесла небольшую речь, поблагодарив всех за помощь. Мне пришлось особо выделить Вимлу и Пратиму, потому что они делали основную работу, требующую высокой квалификации, остальные не возражали и с энтузиазмом аплодировали им. Обе девушки покраснели и опустили глаза. Я поняла, что они растроганы.
Когда в тот вечер я пришла домой, мне показалось, что в квартире очень тихо.
Вас, наверное, интересует, чем я занималась, когда не работала. Я могу ответить лишь одно — я работала постоянно. Каждую секунду, когда не спала по крайней мере, я была занята решением какой-нибудь проблемы — мысленно расчленяла ее, прикидывая, как лучше сделать шов на вставке или присоединить воротник, на чем можно сэкономить, как не ошибиться в деталях.
Однажды вечером я встретилась с Кэрол и Урсулой, но не смогла обсуждать с ними свою жизнь, да им это не было интересно. Разве им нужен был Килберн? Они рассчитывали увидеть прежнюю Кэти — легкомысленную, циничную и глупую. Послушать истории об известных дизайнерах моделях и актрисах. Я начала рассказывать, как одна красивая актриса, которую обычно воспринимают как искреннюю и непосредственную, примеряла платья в своем номере в отеле «Клэриджес». «Это невозможно!» — визжала она. (Майло, естественно, клялся, что в тот момент находился рядом, что было вполне возможно.) «Я не могу выбрать, не могу! Мне так идут они все». Но когда я увидела глаза своих подруг, то поняла, что уже рассказывала им эту историю. И впервые за все время нашего знакомства их фраза при расставании — «нужно поскорее встретиться снова» — звучала неискренне.
Два или три раза Джонах приглашал меня в паб. Должна подчеркнуть, что это был не «Блэклэм», а тихое место в Сент-Джонз-Вуд, которое напомнило мне Примроуз-Хилл — мою прошлую жизнь далеко отсюда. Джонах мягко говорил мне о философии и способах обрести смысл жизни. Казалось, ему нравились перемены в мастерской Айабов. Он считал, что это напоминает путь верблюда по пустыне. Как-то Джонах спросил, хотела бы я сейчас, будучи «в состоянии более стабильном и менее, так сказать, ненормальном», поговорить с Лайамом. Я на секунду задумалась и ответила «нет». Он сохранил свой брак ценой моего унижения, и это, если посмотреть на ситуацию непредвзято, было вполне понятно, пусть и совершил этот поступок чертов лживый крысеныш. В конечном итоге я действительно почти не испытывала враждебности по отношению к Лайаму.
