– Здравствуйте, глубокоуважаемый шкаф, Мартын Имярекович! – сказали колени. – Я Алексей Алексеевич Алексеев. А это мой коллега, Павел Павлович Павлов. Мы вам сейчас поможем выйти из этой неприятной ситуации. Давай, падла, – тем же голосом, но уже другим, дребезжащим, будто змеиным тембром продолжили говорить колени, – расскажи нам про своих зелененьких друзей.
– Не знаешь? Головушкой машешь? А давай-ка, Паша, еще нос ему удлиним. Когда, ебаный Пиноккио, пиздишь, нос растет – знаешь правила?
Руки с острыми ногтями снова потянули меня за нос и наверх.
– А хули ты все время спрашиваешь? Чо, с первого раза не слышишь? Дай ему почитать справочник.
Они стали бить меня большой книгой – я увидел на обложке «Уголовный кодекс РФ» – по голове, а потом ладонями плашмя по ушам. Хопа. Хопа. Хопа. Хопа.
Потом стали еще делать разные вещи, а я как будто засыпал. И когда как будто просыпался, то слышал и чувствовал то, что бывает,
– когда кусаешь стеклянный стакан,
– когда наступаешь на ржавый гвоздь,
– когда проезжаешь кормой по меловому дну между утесами, на которых живут Сцилла и Харибда,
– когда жуешь старый влажный картон,
– когда открываешь зубами бутылку и зубы скользят по ней,
– когда прикусываешь фольгу,
– когда внезапно скручивает живот от чего-то острого,
– когда ешь песок, грызешь кусок упавшей колбасы с приставшей к ней пылью, волосами, гравием, ногтем попадаешь по сухому камню,
– когда кажется: больнее уже не будет, но звук боли делается еще громче, ты смиряешься и с ним, а его делают снова и снова громче, и как только тело привыкает, боль усиливается – они придумывают что-то новое.
Я знаю, что они били плашмя ладонью по уху. Но не только.
У меня есть теория, которой я стыжусь, но до встречи с Аном и Мией это был мой способ управления миром. Как вторники. Я называл это именным фашизмом, и он работал без сбоев, но с десятком исключений, подтверждающих правила. Анжелы – глупы. Анны – вертикальные гордячки. Алексеи – подлецы, бойся их. У них всегда за каждым словом второе дно, и они всегда ищут худое в тебе. Хуже Алексеев только параллельные Павлы. Они вонзят скользкий нож тебе в шею и повернут его. Есть, конечно, исключения. Вернее, почти все случаи – исключения.
– Цифры, имена.
Они заходят с тыла, они сладко стелются, как змеи, объевшиеся гниющих тропических фруктов, они закадычно смотрят вам в рот, а когда вы отвернетесь, ссут в него со сладкой улыбкой. Андреи – одинокие самовлюбленные ублюдки. Есть, конечно, исключения.
– Цифры, шифры, имена, адреса информаторов. Скажи, подпиши!
Александры – одно большое ожидание проявления своего величия. Только Георгии, только Михаилы, только – иногда – Дмитрии. Георгии лучше всех, на втором месте Михаилы. Конечно, бывают исключения. Да, еще Петр. Петры, Петра – как правильно? – это хорошо. Даже очень. С ними можно иметь дело. Все они допускают существование другого. Всех прочих бойся. Особенно Павла, особенно Алексея. Эти, с сапогами, Алексей и Павел. Как апостолы, но не совсем. Они исключения. Гар-гор, клан-клон, твар-твор. Исключения: выгарки, изгарь, пригарь, утварь. Бер-бир, дер-дир, мер-мир, пер-пир, тер-тир, блест-блист, жег-жиг, стел-стил, чет-чит. Исключения: сочетать, сочетание, чета.
Они поднимали и тянули.
Надо запомнить: старинный, холстинный, глубинный, целинный, былинный. Зар-зор. Но: зорянка, зоревать. Раненый, но израненный или раненный в ногу. Посажёный отец, названый брат, приданое невесты, конченый человек. Кованый человек, жеваный, плеваный, реваный человек. Ветреный, но безветренный.
У них был полиэтилен и другие простые вещи. Мы неправда не мучайте мы.
Я знаю, что они все время били плашмя ладонью по уху. Но не только.
Потом переставали.
– Цифры, имена скажи.
Я знаю, что они все время били плашмя ладонью по уху.
Потом переставали.
– Крепкий?
– Как будто уже терять нечего.
– Как будто ему уже все пох.
– Видишь, нездоровый какой-то, контуженный, что ли. Мычит.
– Хули ты все время повторяешь. Хули ты все время повторяешь.
Они кричали. Я знаю, что они все время били плашмя ладонью по уху. Но не только.
– Нездоровый какой-то, контуженный. Нос болезненный. Нездоровый какой-то, контуженный. Нос болезненный. Нездоровый какой-то, контуженный. В принципе, он нам на хуй уже не нужный, суженный, суженый, вишенный, веретенный, решай.
– Ну вот и славно. Осталась только одна мелочь. Вы у нас такой важный гусь, Мартын Филиппович, что снимать вас в кино приехала сама хозяюшка. Герой дня к вашим услугам, Кристина Вазгеновна!
– Алексей Алексеевич, я вас сейчас в темечко стукну, честное слово! Какая я вам Вазгеновна, просто Крис!
Через горы, выросшие у глаз, я увидел Шэрон Стоун. Она быстро превращалась в кого-то, кого я знал: в короткой юбке, положив ногу на ногу, прямо под портретом президента сидит Кристина Спутник. Она встает и целуется с Алексеевым, подставляя ему щеки трижды.
– Так, ну, кто тут у нас? – ее губы убегают с лица вслед за ее словами.
– Вы не поверите, гражданин вас вспоминал.
