Вслед за Ласкиным мы вошли в соседнее помещение. Здесь также горели свечи. Паулюс приподнялся, но тут же сел и опустил голову.
— Паулюс, — представился он.
— Знаете ли вы наши условия? — спросил Ласкин. Паулюс утвердительно кивнул головой.
— Дайте немедленно приказ Северной группировке о прекращении огня и о полной капитуляции, — сказал Ласкин.
Паулюс поднял голову. Минуту он смотрел на нас. Потом ответил:
— Нет, я не могу отдать такой приказ! Я у вас в плену. А приказы немецкого офицера или генерала, находящегося в плену, недействительны для немецких войск. Не настаивайте на этом, встаньте на минуту на мое место, тогда вы поймете меня.
Паулюс рассказал о том, что он пережил за последний месяц, видя бессмысленно гибнущих солдат, орды голодных и больных, ползущих к тушам дохлых лошадей…
Я рассматривал последнее убежище фельдмаршала. Это было складское помещение, сплошь закопченное, находящееся ниже поверхности земли на 10–15 метров. По потолку тянулись трубы, провода и все, что относится к подземному хозяйству. У стены против кровати стояло раскрытое фортепьяно. На столе — толстый сборник нот в красном бархатном переплете, большая черная пепельница — осколок снаряда с напаянными на него гильзами винтовочных патронов. Вокруг стола — Паулюс, Шмидт, Адам, генерал Ласкин и сопровождающие его офицеры.
— Вы готовы? — спросил Ласкин.
— Куда мы поедем? — поинтересовался Паулюс.
— В штаб.
— А куда именно?
— Вы увидите.
Паулюс попросил разрешения, чтобы его сопровождали Шмидт и Адам, и он хотел взять с собой некоторые личные вещи.
На площади стояли наши машины. В первую сели Ласкин и Паулюс, во вторую — полковник Лукин и Шмидт, в третью — трое офицеров и Адам. Кортеж завершали военные корреспонденты.
Мы поехали обратно в Бекетовку мимо все еще плетущихся беспрерывной вереницей гитлеровских солдат. Фельдмаршал не смотрел по сторонам, но его все равно узнавали солдаты и офицеры той самой армии, которой он кончил командовать всего несколько минут назад.
У Ельшанки затор. Пленные останавливались у моста, пропуская наши машины.
Мы подъехали к Бекетовке, и здесь я опять увидел рыжеусого солдата-регулировщика. Он уже охрип.
— Ахтунг! — оипел он. — Которые солдаты, давай прямо, офицеры — направо по проулочку, генералы — сюда, к автомашине…
Мне хочется привести несколько строк из статьи Вадима Синявского, опубликованной в многотиражке «Говорит Москва» в январе 1963 года.
«В помещении штаба был уже установлен микрофон. Наш скромный шоринофон ожидал начала записи первого официального допроса фельдмаршала. Тут мы разделились. Стор остался на допросе, а я, подготовив первую часть корреспонденции, побежал на узел связи. Я диктовал девушке-оператору, которая сидела у аппарата Бодо. Она не сказала мне ни слова, но ее большие, раскрытые до предела глаза лучше всего говорили о сенсационности материала. Минут через пятнадцать после начала сеанса связи с Москвой нас перебили. Это было Совинформбюро. Оно просило согласия немедленно передавать нашу корреспонденцию за рубеж. Естественно, что возражений не было, и я дал согласие за себя и за Стора.
Когда закончился допрос… мы со Стором поменялись обязанностями. Он закончил передачу нашей корреспонденции в Москву, а меня окружили корреспонденты. Они знали, что только я и Стор были в момент пленения».
В штабе 64-й армии нас уже ждали. Застрекотали аппараты кинооператоров, защелкали фотозатворы. Сняв в передней свои шинели, в кабинет к генерал-лейтенанту Шумилову вошли Паулюс, Шмидт и Адам.
Шумилов, как бы не догадываясь в чем дело, спросил:
— Кого имею честь видеть?
— Я фельдмаршал Фридрих Паулюс, со мной начальник штаба Артур Шмидт и мой адъютант полковник Адам.
— Могу ли я видеть ваше удостоверение личности? Я впервые слышу, что Паулюс — фельдмаршал, — сказал Шумилов.
— У меня есть только солдатская книжка, — сказал Паулюс.
Шмидт опять рассказал, что истекшей ночью был получен приказ фюрера о присвоении Паулюсу звания фельдмаршала и что фюрер лично на него возложил полную ответственность за безопасность Паулюса.
Шмидт подтвердил правильность сообщений Совинформбюро о разгроме армии, но отказался назвать число разбитых дивизий.
— Ничего из того, что может повредить немецкой армии, вы от меня не узнаете, — сказал он.
— Вашей армии уже не существует, — улыбнувшись, ответил Шумилов, — а перечень всех дивизий и полков, подчинявшихся вам, у меня на столе. И список всего командного состава также у меня… Ну, словом… Сейчас уже первый час дня. Насколько я понимаю, вы еще не завтракали. Я предлагаю вам скромный стол.
Тут снова поднялся Шмидт.
— Мы можем принять ваше предложение о завтраке только при условии, что на столе будет сугубо солдатская еда и что об этом завтраке ни слова не будет в печати.
— Безусловно! — ответил Шумилов. — Все будет очень скромно. Вы получите сугубо солдатскую еду. Завтрак будет неофициальным, и никто из русских не будет сидеть с вами за столом.
— В таком случае мы согласны, — сказал Шмидт.
Аудиенция у командующего 64-й армией закончилась.