Неделя страха и неделя борьбы с ним, помноженные на одиночество и Библию, открыли в Борисе какую-то заслонку, и он обрушился на Ольгу с искренностью и темпераментом Робинзона, встретившего Пятницу. Мне кажется, ему не так и важно было, что Ольга – это Ольга, он радовался, как лабрадор, человеку вообще, с которым наконец можно разделить свои переживания. Ольга, напротив, никакого «человека вообще» перед собой не видела и пыл Бориса, его необыкновенную искренность, очень похожую на исповедь, автоматически приписала своему присутствию, укоренившись даже в мысли об их предназначенности друг другу. Ее ночные грезы вдруг обрели наглядное подтверждение: Борис – ее мужчина, она нужна ему, это любовь. Смешно или грустно, но Борис чувствовал примерно то же самое. Он не догадался, что, появись на спортплощадке не Ольга, а какая-нибудь Катя или Таня, он испытал бы схожие чувства, просто потому, что нуждался в человеческом тепле, причем желательно, а может быть, именно в тепле женском.
Придя в общагу, Борис и Ольга как-то совершенно естественно легли на кровать, где Борис продолжил исповедь. Он уже не сомневался, что любит эти внимательные зеленые глаза, полные сочувствия, буйные рыжие прядки, длинные белые пальцы с тонкими серебряными кольцами, чуть обкусанные полные губы, красивую грудь, вздымающуюся под черной маечкой, стройные гладкие ноги со странно узкими ступнями. Борис даже вспомнил, что такие ступни называются египетскими, а про свои ступни вспомнил, что их называют римскими, отчего тут же представил себя и Ольгу Цезарем и Клеопатрой, сразу испытав к этому глупому сравнению необыкновенную нежность и как бы утвердившись им в верности своих чувств.
Что же Ольга? Она изнывала. Ей нестерпимо хотелось утешить его и отблагодарить за то, какой он есть. Она хотела стать Богом, магом, исполнить все его желания, взять всю его боль, стать его частью, пожертвовать для него чем-то огромным, подарить ему самое великое наслаждение, какое только возможно. Она хотела заменить ему собой весь этот уродливый мир. Разбираясь с нахлынувшим, Ольга вдруг поняла, что хочет одного – ласкать его самым запретным способом. Стыдным способом. Никак невозможным и оттого неимоверно привлекательным способом. Большего наслаждения, большего подарка, большей жертвы она принести не могла. Ольга захотела этого очень сильно, потому что беспредельная нежность разрывала ее на части и требовала выхода, но выхода полного, за все мыслимые границы, выхода в открытый космос.
Борис лежал на спине и вещал, Ольга лежала на боку. Но вот она уже на нем, уже целует, уже дрожит с головы до пят, спускаясь все ниже и ниже, туда, к тому самому месту, которого стыдно касаться губами и языком. А она касается, сейчас коснется! В движении ее головы было что-то ангельское и звериное одновременно. Затаенная, почти болезненная нежность будто бы схлестнулась в ней с чудовищной энергией жертвенности, броском в омут, первобытным голодом, слепой страстью. Если минет может быть духовным актом, то это был именно он. Иногда только тело, прильнувшее к другому телу, способно выразить душу, прильнувшую к другой душе.
Что же Борис? Он был возбужден, растроган, а самое главное, благодарен Ольге до слез. Поэтому, почувствовав финиш, он коснулся ее плеча и прошептал: «Я щас… щас…» Борис не хотел оскорбить девушку бурным извержением, и, конечно, он не предполагал, что никак не может ее этим оскорбить. Шепот Бориса только усилил желание Ольги, ее решимость не останавливаться, длить удовольствие, продолжать и продолжать, тем самым делая свою жертву всеобъемлющей и бесповоротной. Если все же допустить, что минет может быть духовным актом, то в Ольгином случае его кульминация выступила в роли своеобразного причастия.
Борис блаженствовал. Его благодарность переросла в обожание – состояние страшное, когда его нельзя выразить тактильно, и прекрасное, когда это сделать можно. Надо ли говорить, что весь свой любовный арсенал, всю свою страсть и фантазию Борис применил к Ольге?
Когда они закончили, она пребывала в полной уверенности, что ее жертва не была напрасной, потому что и он сделал то же, лаская ее там с большим удовольствием, наплевав ради нее на все мыслимые приличия. Но не только это шокировало Ольгу. Она впервые столкнулась с чувством сильнее, объемнее и острее стыда. Это потрясало. Благодарность друг к другу поселилась в Борисе и Ольге.
Взаимное причастие совершилось.
«Что же дальше?» – спросит меня нетерпеливый читатель. А разве может быть «дальше» после такого?
Горькая память о мгновениях райских. Сладкая память о мгновениях тех же.
Беременность, дети, семья, быт, дом.
Как у всех, как у людей, боже ты мой!
Какой восторг! Какая проза. Какое… что?
Не лучше ли в комнату ворваться бандитам, чтобы Борис исчез навсегда, а Ольга спятила и увяла очень скоро? Или пусть бандиты расстреляют их обоих. Бессмысленный акт жестокости за бессмысленным актом любви. Да будет восстановлено равновесие. Ибо так намного лучше. В сотни тысяч раз.
Пожалуй, на этом вранье я и закончу.