Объяснюсь. У мужчин все по полочкам. Мужчины не смешивают работу и личную жизнь. Разные полки, понимаете? Поэтому слесарь спокойно живет с учительницей русского языка, а какой-нибудь флорист – с дрессировщицей уссурийских тигров. Почему женщины живут с флористами или слесарями – я не знаю. Я даже не знаю, по полочкам у них все или в одну сумочку хаотично свалено.
Виктора, в смысле полок, подвело писательство. Это ведь не совсем профессия, скорее, призвание, а ему на полке не сидится, оно любит лезть, докучать и захватывать другие полки, как истина. Поэтому где-то через полгода совместной жизни писательство запокусывалось на Лену. Сначала Виктор подсовывал ей свои любимые книги. Достоевского, Толстого, того же Фаулза и других не менее уважаемых покойников. Дольше всех продержался граф – страниц тридцать. Как позже выяснилось, продержался он за счет своей кинематографичности, которая, однако, быстро сдала позиции, стоило только выйти второму сезону «Ведьмака». Виктор думал так: «Что ж, она ленива, она не хочет создавать образы с помощью своей фантазии, она хочет смотреть на готовые, сделанные режиссером и оператором. В принципе, ее можно понять, она устает на работе. Но что, если не образы? Что, если юмор, ирония, абсурд?»
В дело пошли Кафка, Зощенко и Довлатов. Однако возвыситься до комиков Чужого и Поперечного в Лениных предпочтениях они не смогли. Судя по всему, знаменитых писателей подвела злободневность, а «Замок» Кафки срезали новости по телевизору и попытка купить маску в аптеке, где клиентов без масок не обслуживают. Слегка приуныв, Виктор решил зайти с другого бока и подбросил Лене «Тошноту» Сартра и еще кое-какой белибердяевщины. Заход оказался провальным. Лена предпочитала чувствовать жизнь, а не понимать ее.
Тогда Виктор довольно далеко отмотал назад, припоминая, с чего началась его собственная любовь к литературе. Она началась с русских народных сказок перед сном. Их ему читала бабушка. Бабушка недавно умерла от ковида. Погрустив немного, Виктор оживился – он придумал возродить сказочную традицию. Более того, он увидел и ощутил почти наяву, как они с Леной лежат в постели под теплым одеялом, за окном идет предновогодний снег, интеллигентно горит ночник, а у него в руках новенькая книжка с русскими народными сказками, где и картинки, и крупный шрифт, и пахнет от нее вкусно. «И бабушке память, и Лена, авось, втянется, – чуть сказочно подумал Виктор, – только про бабушку не надо ей говорить, она свободно должна сказки полюбить, а не через бабушку, не под гнетом такой сакраментальности».
Сказано – сделано. Уже на следующий день Виктор купил книжку и вечером, когда Лена мазала лицо и руки кремом, как бы между прочим раскрыл ее в постели и медленно полистал, издавая смешки и многозначительные хмыки. Звуки эти заинтересовали Лену.
– Ты чего?
Виктор отложил книжку и улыбнулся:
– Сказки купил. Русские народные.
– Веселые?
– Местами. Слушай, а давай я тебе вслух почитаю?
– Рождественская милота?
– Типа того.
– Только ты нормально читай, а не как Бродский.
– Хорошо. Ложись давай.
Лена надела специальные тканевые перчатки и легла к Виктору.
Кто-то воскликнет – а где же животный секс? Вы же говорили! Почти обещали! Действительно. Но объяснение есть. Не хотел об этом говорить, но куда от вас денешься? У Лены началась молочница. А у Виктора, разумеется, кандидоз. Они слегка простыли. Рождество на носу, имейте уже стыд.
Так вот. Лена легла, и Виктор начал.
«Жили себе дед да баба. У деда была дочь, и у бабы дочь. Баба была злая-презлая, и дочь у нее такая же. Дед был человек смирный, и дочь его Машенька тоже девочка смирная, работящая, красавица. Невзлюбила мачеха Машеньку и пристала к деду: "Не хочу с Машкой жить! Вези ее в лес, в землянку; пусть там прядет – больше напрядет". Совсем заела мужика злая баба. Нечего тому делать: запряг он телегу, посадил Машу и повез в лес…»
Тут Лена не сдержалась и прервала Виктора:
– Подожди. Получается, у деда с бабой второй брак, что ли?
– Почему?
– Ну, у каждого по дочке. У бабы своя, у деда своя. Значит, от предыдущих браков.
– И что?
– Как – что? Ты хочешь сказать, что в царской России были разводы? Там же всех венчали. Когда вообще зародился институт брака, не помнишь?
– Нет.
– Я погуглю.
Лена потянулась к прикроватной тумбочке за телефоном, Виктор ее придержал:
– На фиг этот гуглёж. Тут не в этом дело. Это же сказка, притча, метафора…
– Я понимаю. Но как сопереживать, если с самого начала знаешь, что этого не было и быть не могло?
Виктор на секунду задумался, а потом радостно вскинулся:
– Могло! Они оба овдовели, ясно? У деда первая жена умерла, а у бабы муж умер! Вот так! Все сходится.
– Счастье-то какое. Но это твоя догадка, из текста она не следует. Спотыкаешься на этом моменте, и уже сложно сопереживать.
– Ты же сопереживаешь Йеннифэр и Геральту?
– Это другое.
– Почему?
– Там актерская игра, декорации, саунд. Создает атмосферу.
– Так и тут это есть.
– Тут даже их изба не описана.