– Я могу попасть туда. Если бы у меня было что-то маленькое и маневренное, например звездолет, – я мог бы пробиться сквозь этот флот. Уклониться от их огня, обогнать все, что попытается таранить меня. Я мог бы приземлиться на корпус корабля-колонии, а затем пробить себе путь внутрь плазменным резаком.
Плут воспроизвел запись целой толпы смеющихся людей.
– Ого. Ты действительно в нее влюблен.
Лицо Паркера исказилось, его черты менялись в зависимости от эмоций, пока он подыскивал слова, чтобы отрицать очевидное. Все было гораздо сложнее, но как объяснить это роботу? Наконец он просто сказал:
– Я вернулся из мертвых не просто так. Если ты считаешь, что она того не стоит…
– Мне кажется, – сказал Плут, – ты забыл о паре важных вещей. Во-первых, ты, возможно, и вернулся из мертвых, но ты не бессмертен. Даже у пилотов-голограмм есть слабые места, верно? Если кто-то уничтожит твой центральный процессор, ты снова станешь мертвым, на этот раз навсегда. Тот план, который ты описал, – это самоубийство.
– Я не боюсь рисковать.
– Во-вторых, если бы ты даже проник внутрь «Пасифаи», нашел ее и… что ты сделаешь? Перекинешь через плечо и отнесешь сюда? Потому что, в-третьих, и я не могу не подчеркнуть это, ты – чертов призрак.
– Я не бесполезен! – возразил Паркер.
Потому что именно так он себя и чувствовал.
– Я не это сказал. Я имел в виду, что если ты попытаешься отойти от своего центрального процессора дальше, чем на пятьсот метров, то просто исчезнешь. Компьютер корабля не может транслировать тебя через половину звездной системы. Даже если это было бы возможно, ты просто превратился бы в лазерное шоу. Ты работаешь только потому, что Актеон заставляет тебя работать. Ты можешь открывать двери и наполнять миски хлопьями на этом корабле, но только потому, что у тебя есть небольшой контроль над системами корабля. На «Пасифае» ты не сможешь поднять с пола монету, не говоря уже о том, чтобы пробиться к Петровой через легион зомби.
– Черт возьми, Плут, мне все равно. Если ты прав, это… это…
– Безнадежно. Скорее всего.
Паркер разочарованно фыркнул.
– Ладно, хорошо. Так что? Хочешь просто оставить их там? Пусть василиск делает с ними что хочет?
– Нет, черт возьми, – возмутился Плут. – Это мои друзья. Я от них не откажусь.
– Потрясающе, – сказал Паркер, и его прежняя наглая ухмылка снова появилась на лице. – Каков твой план?
– Я дам тебе знать, как только придумаю.
Екатерина Владимировна Петрова сделала шаг вперед и убрала волосы с лица дочери.
Это было самое доброе, самое нежное прикосновение, которое когда-либо дарила Петровой мать. Молодая женщина задрожала всем телом.
– Мама, – повторила она. Как будто вернулась в младенчество, и все, что она могла сделать, – повторить свое первое слово.
Она почувствовала, как Чжан движется позади нее, как воздух перемещается при его движении.
– Что происходит? – спросил он.
– Это моя мать, – сумела она произнести, прежде чем эмоции снова захлестнули ее. Она покачала головой и зажмурилась. – Екатерина Петрова.
– Прежний директор Службы надзора. Но что она здесь делает?
– Она должна быть на планете. Ушла в отставку чуть больше года назад, собиралась начать новую жизнь на Рае-1, – сказала Петрова, тщательно подбирая слова.
– Здравствуйте, доктор, – подала голос Екатерина. – Не могли бы вы оказать мне услугу? Мой друг Майкл отведет вас куда-нибудь, где вы сможете присесть. Он ответит на ваши вопросы. А я бы хотела поговорить с дочерью наедине.
Чжан что-то пробормотал в ответ. По мнению Петровой, это был не столько протест, сколько выражение недоумения. Мужчина, который разговаривал с ними, – должно быть, Майкл, – двинулся вперед, а затем они с Чжаном удалились. Петрова не могла понять, где они находятся и куда направляются, и почувствовала странную боль, когда он покинул ее, – как будто их расставание было ужасной ошибкой. Однако никто не напал на нее, как только она осталась одна, и Чжан тоже не кричал.
Екатерина коснулась ее рук.
– Что это? – спросила она.
– Гипс, – сказала Петрова, поняв, что мама спрашивает про больную руку. – Искусственный интеллект корабля пытался меня съесть. Не вашего, другого. Долгая история.
Кто-то другой мог бы растеряться от такого наплыва информации.
Но только не Екатерина.
– Я так рада, что ты благополучно добралась сюда, лапочка.
Ласковое обращение, какое используют русские матери по отношению к своим детям, формально означало «маленькая лапа», что наводило на мысль о защите матери-волчицы. Возможно, это был намек на ее раненую руку – Петрова никогда не понимала тонкого чувства юмора своей матери. Она всегда считала себя недостаточно умной, чтобы понимать шутки.
– Это опасное место, и не было никаких гарантий, что ты доберешься до нас. Я хочу, чтобы ты знала, что все это время я держала за тебя кулаки.
– Все это время? Что это значит?
– Я знала, что ты здесь, на «Пасифае». Я все объясню в свое время, а пока позволь мне просто насладиться моментом.
