– Хол, – крикнул он. – Хол, искусственный интеллект просто исчез. Я не могу этого объяснить. Я не могу…
Он остановился, потому что оказался перед винтовой лестницей, которая поднималась вверх, к куполу на крыше его мира.
Лестница изменилась.
Теперь там были перила, деревянные перила, которые загибались вверх, а вокруг перил вилась вереница электрических лампочек.
Они были… симпатичными. Они горели теплым успокаивающим желтым светом.
Первой мыслью было, что это Холли.
Она как-то догадалась, какой безымянный ужас вызывают у него эти ступеньки каждый раз, когда он их видит. Она сделала так, чтобы ему стало легче.
Он никогда не любил ее сильнее, никогда, за все то время, что знал ее.
Вот только…
Когда Холли могла найти время, чтобы все устроить? Где бы она нашла дерево или настоящие электрические гирлянды?
– Холли? Это ты сделала? – позвал он.
Ответа не последовало. Конечно, она была слишком занята, чтобы отвечать на праздные вопросы. Ей нужно присматривать как минимум за шестью пациентами, а без искусственного интеллекта эта работа станет круглосуточной. На ее койках умирали шесть человек.
Нет, теперь пять. Кой ушла.
Ну и хрен с ними, подумал он. К черту все! Что они будут делать без Кой? Управляющая даже не успела назначить преемника. Это означало, что ко многим системам у них нет доступа – коды имелись только у Кой, а она была слишком занята, вспоминая, как дышать, чтобы передать коды ему или Холли.
– Холли, – крикнул он. – Холли, кажется, у нас проблемы.
Он поспешил обратно в медицинский отсек. Протиснулся через внешний люк шлюза, попытался открыть люк, ведущий в медицинский отсек, но тот был заперт.
Он не понимал. Его медотсек – и вход заперт?
Бессмыслица. Он нажимал и нажимал на кнопку доступа, но реакции не было. Он хотел было позвать Главка, но спохватился. В конце концов он забарабанил в люк и стал звать Холли, пока она не подошла.
Она встала перед внутренней дверью, глядя на него через стекло.
– Хол, впусти меня.
– Вдох, – сказала она.
– Я как-то сам себя запер. Впусти меня.
– Вдох. Выдох.
Он прищурился. Почему она повторяет его слова?
Вдох. Выдох.
Ее губы дрогнули. Казалось, она вот-вот расплачется. Ее лицо стало красным, ярко-красным, а губы остались бледными. Первые признаки кислородного голодания.
– Вдох, – повторила она. – Вдох.
– Выдох, – сказал он. – Холли. Выдох. Выдох, Холли, пожалуйста! – Он приложил ладони к стеклу. – Холли. Пожалуйста.
Он едва мог видеть ее сквозь слезы. При низкой гравитации они будут катиться вечность.
Она судорожно выдохнула.
– Выдох.
– Хорошо, а теперь вдох, милая. Пожалуйста, сделай вдох. Ради меня. Давай.
– Вдох, – сказала она.
– Выдох, – сказал он.
Сашенька дышала с трудом. Она собиралась умереть в этом маленьком ящике. Здесь не было воздуха, не было ничего, что помогло бы ей выжить.
– Выпустите меня! – закричала она. – Выпустите!
Она била и била по крышке ящика. Кричала. Маленькая Сашенька, совсем одна в гробу. Уже умерла и похоронена, и никто не удосужился даже помолиться над ней. Она вопила, выла, била ногами по неподвижной крышке. Она пинала, пинала и кричала. Прошло очень, очень много времени, прежде чем у нее закончились силы. Она упала на спину и просто лежала, тихо и неподвижно, глядя в темноту перед глазами.
Тьма.
Постоянная, неумолимая тьма. Тьма, не признающая существования света.
В реальной жизни идеальной темноты не бывает. Даже в условиях абсолютного мрака человеческий глаз должен видеть. Поэтому мозг обеспечивает картинки. Это называется тюремным кино, из-за галлюцинаций, которыми страдали люди, запертые в одиночной камере. Кто-то когда-то рассказывал ей об этом. Она не могла вспомнить, кто именно.
В этом месте, внутри этого фальшивого ящика, этой сконструированной реальности мучений, не было ничего. Только темнота, настолько глубокая, настолько непроницаемая, что было больно. Физически больно от того, как мало ей видно.
Поэтому, когда крышка открылась и внутрь хлынул свет, она встретила его с абсолютной, чистой радостью. Даже зная, что произойдет, когда она вылезет из ящика. Она увидит подругу, а потом солдат собьет ее с ног – мама будет стоять рядом и говорить, что нельзя быть слабой…
Саша вылезла из ящика. Не Сашенька. Саша, в своем чистом белом платье и перчатках. Шестнадцатилетняя Саша. Она снова была в Севастополе, и вокруг никого не было.
Никого, кто мог бы открыть крышку. Когда она посмотрела вниз, ящика тоже не было. Она находилась в небольшом здании рядом с пирсом, в комнате отдыха, куда офицеры и их супруги могли зайти, чтобы воспользоваться удобствами или просто отдохнуть от музыки и пьянящего морского воздуха. Элегантное помещение с богато вышитыми коврами на полу и большим серебряным самоваром на краю стола, наполненным чаем. Вдалеке все еще слышались звуки тубы.
