Потянулись серые, унылые, полные скорби и горя дни. Рива часами смотрела в окно, будто ждала, что вот-вот придет Рая. Гройсман с утра до вечера молился. Спрашивал у Бога, за что им такое наказание.
Стариков пытались поддерживать. Из Сибири пару раз приезжал Сема. Звонили племянники. Заходили соседи и родственники.
– Папа, – утешал Гройсмана сын, – надо держаться…
– Дядя Лева, – убеждали племянники, – крепитесь…
– Что делать… – многозначительно говорили соседи и родственники.
Гройсман отводил взгляд и молча уходил в спальню. Через какое-то время звал оттуда жену. Когда Рива приходила, он тихо спрашивал:
– Они еще здесь?
Рива молча кивала.
– Попроси, чтоб ушли… – И после паузы: – Понимаешь, Ривэле, у меня даже сердце не болит. Должно болеть! А не болит…
– Помолись, Лейбуш! – отвечала Рива, вытирая слезы. – Пойди на кладбище и помолись, легче будет…
– А ты?
– Если тебе будет легче, так и мне будет легче…
Гройсман брал молитвенник и уходил на кладбище. Он бы пошел в синагогу, но синагоги не было.
Однажды Лейб вернулся с кладбища и сказал:
– Я купил нам участок. На две могилы.
– Верни! – тут же ответила Рива. – Я здесь не останусь. Когда наступит время, отвезешь меня в Райгород. На старое кладбище.
Гройсман возражать не стал. Помолчав, ответил:
– Или ты меня…
Пытаясь не сломаться под грузом скорби, Рива старалась держаться сама и поддерживала Лейба. Но и ее силы были не беспредельны. С каждым днем, неделей она чувствовала себя все хуже. Не то чтобы ее что-то беспокоило. Просто часто кружилась голова, беспричинно отекали ноги. А однажды утром она и вовсе не смогла встать с постели. Лейб не на шутку испугался. Вызвал врачей, собрал целый консилиум. Но врачи, как ни старались, диагноз поставить не смогли. Предложили положить Риву в больницу, на обследование. Услышав это, Рива отбросила одеяло, села, а потом и вовсе поднялась.
– Что там обследовать! – отмахнувшись, сказала она и под удивленные взгляды врачей направилась в кухню.
Так продолжалось еще несколько месяцев. Однажды в понедельник Рива встала, как обычно, чуть свет, покормила мужа завтраком, помыла посуду и тут же принялась готовить обед. Разделала курицу, сварила бульон, приготовила лапшу. Стушила любимую Лейбом телячью грудинку. Потом сказала, что немного устала и хочет прилечь. После чего легла, уснула и больше не проснулась.
Сема с Неонилой прилетели на следующий день. Марик и Гарик не смогли, у них были какие-то неотложные дела. Еще через день прибыл Симкин с женой. Фиркин не приехал. Полгода назад он с семьей эмигрировал в Израиль, а выехать оттуда на похороны тети не было никакой возможности.
В день похорон в доме Гройсмана собрались многочисленные винницкие родственники и знакомые. Какие-то люди приехали из Райгорода. Все потом говорили, что никогда еще в доме не было так много людей. Даже во времена знаменитых обедов. И еще говорили, что не узнавали в тот день ни дома, ни комнаты. Благотворная энергия тепла и гостеприимства куда-то исчезла, улетучилась. Сдвинутая мебель, бесчисленные букеты, закрытые простынями зеркала, бесконечная вереница людей вызывали у всех недоумение и тоску. И бесконечную горечь.
Рива, маленькая, аккуратная, лежала в гробу вся в цветах. Гройсман с каменным лицом, не выпуская из своих рук ее ладони, сидел рядом. Глаза его были широко раскрыты, но взгляд обращен куда-то глубоко внутрь себя. Рядом, с лицом серо-пепельного цвета, сидел Сема. Поддерживая под руку жену, в углу стоял Симкин. Не сдерживаясь, в голос, рыдала Лина. Беззвучно плакал Нюма.
Кто-то тихонько спросил, от чего Рива умерла.
– От сердечной недостаточности, – ответила соседка Роза. – По крайней мере, так записали в свидетельстве.
– Какая недостаточность?! Какая недостаточность?! – сквозь слезы воскликнула Лина. – Сердечнее человека не было!
Вошел Вениамин и деловито сказал:
– Пора…
Гроб вынесли, погрузили в автобус-катафалк. Желающих отправиться в Райгород оказалось не много. Все они уместились в том же автобусе. Расселись вокруг гроба. Автобус тронулся, взял курс на Райгород.
Всю дорогу, все полтора часа, Гройсман отказывался присесть. Стоя рядом с водителем, держался за никелированный поручень и пытался подсказывать дорогу.
– Не беспокойтесь, папаша! – говорил ему водитель. – Шо я, дорогу не знаю? Сейчас на Немиров и – прямо. Как ставок проедем, сразу направо. Так даже минут на пятнадцать скорее получится…
– Нам скорее не надо! – закричал Гройсман и попытался схватиться за руль.
Когда автобусы прибыли на кладбище и раскрылась дверь катафалка, Гройсман закрыл глаза. Когда гроб опускали в могилу, он что-то бормотал. Когда послышались гулкие удары комьев земли о крышку гроба, он неожиданно запел. В этот момент все вновь подумали, что старик тронулся рассудком.
Но объяснить им, что он так молится, уже было некому.
Потеряв меньше чем за год жену, дочь и зятя, Гройсман сильно сдал. Осунулся, постарел, исхудал. Горе превратило его в развалину.