Постепенно, сам того не замечая, стал обременять своим присутствием соседей и родственников. В трамвае и на улице заговаривал с незнакомыми людьми. Заглядывая в глаза, участливо спрашивал, что у них нового. Многословно и путано делился размышлениями о преемственности поколений. Вспоминая библейские притчи, пускался в философские рассуждения, давал никому не нужные советы. Пытался рассказывать истории из собственной жизни. Просил объяснить, что значит «гласность» и «ускорение».
Люди реагировали по-разному. Некоторые отвечали ему улыбкой и участием. Но большинство считали, что старик выжил из ума. Отмахивались от него, как от назойливой мухи. А то и вовсе шарахались прочь. Но он не обижался. Понимающе улыбнувшись, бормотал им вслед: «Гэй гезинтэрэйт…» – и отправлялся на поиски нового собеседника.
Однажды к нему пришли школьники. Сказали, что собирают информацию об участниках Великой Отечественной войны. Настоящих ветеранов, говорили они, так мало осталось, что дедушка Гройсман для них редкая находка и верная удача. Спрашивали, где Лев Александрович воевал. Интересовались, как именно громил фашистских оккупантов.
Впервые за все годы Гройсман расчувствовался и рассказал им правду. Про гетто, про пана Настеску и ежегодный золотой оброк, про табачную артель. И даже про капитана Буряка, портфель с украшениями и свой новый паспорт.
Не понимая, о чем говорит старик, пионеры все записали, щелкнули фотоаппаратом и, озадаченно почесывая затылки, ушли.
Через неделю в школьной стенгазете появилась фотография с надписью: «Л. А. Гройсман. Подпольщик». Статья под фотографией отсутствовала.
Приходили к нему две участливые девушки из недавно открытой еврейской благотворительной организации. Спрашивали, чего ему не хватает, есть ли какие-то просьбы, пожелания.
– Например? – не понял Гройсман.
Девушки рассказали, что организация предлагает несколько видов помощи. Например, можно организовать помощь с питанием. Скажем, раз в месяц ему будут привозить продукты: крупу, консервы…
– Человек кушает каждый день, а не раз в месяц! – ответил Гройсман. – Крупу? Я что, птица, чтоб клевать крупу? Консервы? Консервы ели во время войны. А сейчас, слава Богу, есть базар!
Ему предложили теплые вещи. Может быть, пальто? Гройсман сказал, что пальто у него есть. Бронзовицер сшил. Бронзовицера уже сколько лет как нет, а пальто есть. Больше тридцати лет прошло, а ему сносу нет. Сейчас уже так не шьют… Так что помощь ему не нужна. Хотя…
– А нельзя, чтоб кто-то просто заходил? – спросил старик. – Посидеть, поговорить…
– Это называется «компаньон», – пояснила барышня. – Но такой услуги пока нет. Мы писали, но «Джойнт»[83] еще не утвердил.
– Нет так нет… – пожал плечами Гройсман. – Ладно… Скажите этому Джону, чтоб утвердил. А то развел волокиту, бюрократ…
По итогам визита девушки заполнили бланк. В разделе «питание» поставили прочерк. В графе «теплая одежда» минус исправили на знак вопроса. Раздела про «поговорить» в бланке не было. Провожая гостей, Гройсман улыбнулся и сказал:
– Гэй гезинтэрэйт!..
Не зная, что это значит, еврейские девушки испуганно переглянулись и торопливо удалились.
Выпроводив их, Гройсман плотно закрыл дверь и пошел в кухню приготовить себе чаю. Вскипятил чайник. Установил в подстаканник бурый, давно не мытый стакан. Влил в него холодной трехдневной заварки, добавил кипяток. Отнес чай в комнату. Потом вернулся обратно и стал искать старую тарелочку с отбитым краем, чтоб положить в нее карамельки. Не нашел. Взял полную жменю конфет и понес их в комнату. Смахнув рукой крошки со стола, высыпал конфеты на давно не стиранную, в пятнах, скатерть. Выбрал конфету. Дрожащими руками сорвал с нее липкую обертку, взялся за ручку подстаканника и… замер.
С наступлением сумерек, когда чай уже давно остыл и покрылся пленкой, Гройсман понял, что сегодня к нему больше никто не придет и что его опять ожидает долгая бессонная ночь в холодном пустом доме. Ему даже показалось, что в пустом мире.
Объявленную несколько лет назад «перестройку» Гройсман всерьез не принял. Считал ее пропагандистской трескотней, очередным чудачеством властей. Но прошло время, и перемены стали очевидны. Гройсману они категорически не понравились.
Очереди были всегда, но сейчас они стали длиннее. Прежде привыкшие к очередям люди были незлобивы и терпеливы, а сейчас сделались грустными или грубыми. На базаре всегда бушевали страсти, но раньше там ругались беззлобно, а теперь – агрессивно и даже как-то остервенело. Еще недавно трамваи и троллейбусы были старые, но чистые, а сделались грязными. Собак и покойников на кладбище стало больше, а порядка меньше. Продуктов в магазине было мало, а сейчас не стало совсем. Раньше ему домой приносили только пенсию, а сейчас – еще и талоны на продукты.
– На масло… на мясо… на курей… – разглядывал талоны Гройсман.
– И на водку, – добавлял почтальон. – Распишитесь!
– Забери их себе! – сгребая в кучу разноцветные бумажки, раздраженно отвечал Гройсман. – На хлеб еще талонов нет?
– Нет.
– Слава Богу… Остальное я куплю на базаре!