– Напрасно мама так волнуется, – пожал плечами Сема. – Что я такого сказал? Вы с мамой женились по любви, и твои родители любили друг друга, ты сам рассказывал. Почему я не имею права?!
– Имеешь, – согласился Гройсман, – но любить надо своих. Любить, жениться, детей заводить. Собаки же не рожают от котов, коровы от коней, курицы от кроликов…
– Ну ты сравнил, папа! Люди ведь – не животные! Чем еврейки отличаются от неевреек? Кроме того, что еврейки страшные, крикливые…
– Знаешь что!.. – заволновался Гройсман.
– А некоторые еще с усами и с бакенбардами! – закончил Сема.
– У меня усов нет! – выкрикнула из кухни Рая.
– Закрой дверь! – прокричал Гройсман. – Не мешай! Это мужской разговор!
Рая нехотя прикрыла дверь. Гройсман встал, прошелся по комнате. Потом сел рядом с Семой и доверительно сказал:
– Знаешь, сынок, а они даже наших праздников не признают!
– Так и мы их забыли! – мгновенно парировал Сема. – Тоже через один празднуем…
– Это ты прав, – согласился Лейб. – Это нужно исправлять. Завтра же пойду в синагогу! Там на Некрасова, около базара, говорят, открыли…
– Я тебе пойду! – послышался из кухни Ривин голос. – Тоже мне, цадик нашелся! Я тебе передачи в тюрьму носить не буду!
Лейб не стал отвечать. Просто встал и плотно запер дверь.
– Ты еще про детей не сказал, – напомнил Сема. – Расскажи, что в смешанном браке еврей лишается своих детей. Хотя можешь не говорить. Потому что я с этим не согласен. Во-первых, у меня такое невозможно – как я скажу, так и будет! А во-вторых, в наше время дети могут сами выбирать себе национальность.
– Глупости! – возразил Гройсман. – Люди национальность не выбирают, а получают ее от родителей! А мы вообще свою национальность получили от Бога! Он нас избрал! И если твои дети становятся гоями, то ты обкрадываешь не себя, ты обкрадываешь Бога!
– Бога нет! – отмахнулся Сема.
– А ну замолчи! – занервничал Гройсман. – Умник…
Последние слова Сема оставил без комментариев. Через мгновение, глумливо усмехаясь, сказал:
– Если аргументов больше нет, я пойду…
– А ну сядь! – повысил голос Гройсман. Затем встал, опять сделал круг по комнате, вернулся за стол и сказал: – Я тебе расскажу одну историю. У одного моего знакомого был знакомый…
– Папа…
– Молчи! Молчи и слушай! Так вот, звали его Йося. И этот Йося повстречал Оксану. Красивая такая, с косой, в Писаревке ее нашел. Любовь у них была – мама дорогая! – все местечко обсуждало. А потом они поженились. И родились у них дети…
– И что же в этом плохого?
– А то плохого, что тысячу лет в Йосином роду были одни евреи, а после Йоси и дальше больше не будет евреев. Все! Кончились!
Сема не ответил, задумался. Воспользовавшись паузой, Гройсман продолжил:
– Я уже не говорю за то, что он взял и посмеялся над своими родителями, бабушками, дедушками и вообще предками. Через что только они не прошли, а еврейство свое сохранили. И…
– И что? – пряча смятение за иронию, перебил отца Сема.
– А то, что больше не будет Йосиного семени! – воскликнул Гройсман. – Исчезло! Навсегда! Ты тоже так хочешь? Я – нет!
– Знаешь, папа, это все слова…
Сема хотел продолжить, но тут с треском раскрылась дверь. В комнату с красным, перекошенным от злобы лицом вошла Рива и закричала:
– О чем с ним говорить?! Он хуже Гитлера! Гитлер хотел уничтожить еврейский народ, и наш сын тоже хочет!
Сема хотел ответить что-то умное, но не успел. Рива стала хватать ртом воздух и, держась за сердце, воскликнула:
– Готеню! Где мои капли? Кто-нибудь, дайте воды!
Все бросились к Риве. Уложили на диван.
Рая капала корвалол, Гройсман подносил воду, Сема обмахивал маму полотенцем и порывался вызвать неотложку.
– Не надо… – тихо произнесла Рива, отдышавшись. – Ничего мне от вас не надо… И вообще, оставьте меня в покое.
– Извини, мама, – бормотал напуганный Сема. – Я не хотел тебя огорчать.
– А ты меня и не огорчил, – едва слышно выговорила Рива. – Ты меня – убил… Значит, так, имей в виду: женишься на гойке, в тот же день отнесешь меня на кладбище.
После того разговора пару недель было тихо. В семье установилось то тревожное состояние, которое называют «ни мира, ни войны». Напуганный маминым приступом, Сема на темы семейного строительства не рассуждал. Опасаясь спровоцировать сына и огорчить жену, Гройсман тоже помалкивал. Рая смотрела на брата поджав губы и с демонстративной заботливостью ухаживала за мамой. Рива разговоров «за жизнь» не заводила и брачных знакомств не навязывала. Тем более что у нее действительно болело сердце, и врач прописал лекарства и постельный режим.
Чтоб приободрить Риву, Лейб пошел к давнему знакомому, управляющему трестом «Горспецстрой» (именно там Сема проходил практику), и попросил, чтоб Сему взяли на работу. Управляющий без лишних разговоров сделал несколько распоряжений и велел с понедельника выходить на работу.
Обрадованный, что все так хорошо устроилось, Лейб поспешил домой, чтоб порадовать Риву и проинформировать Сему.
Но, услышав новость, Сема энтузиазма не проявил. Более того, сообщил, что ни в какой «спец», «шмец» и прочий «строй» он устраиваться не намерен и вообще…