С началом учебы его будто подменили. Он купил учебники, две толстые тетради, готовальню и даже логарифмическую линейку. Рано утром вставал по будильнику, быстро завтракал и убегал на занятия. Целый день проводил в техникуме. Вечерами занимался дома. Спать ложился не позже одиннадцати. Рая была разочарована. На ее глазах брат стремительно превращался из романтического разбойника в зануду-отличника. Зато родители были счастливы. Им казалось, что жизнь сына наконец приобретает более или менее ясные очертания.
Но вскоре произошло неизбежное. Семин интерес к учебе ослабевал и постепенно вовсе сошел на нет. Он стал пропускать лекции, не посещал семинары. На вопросы преподавателей, почему вчера пропустил занятия, делал усталое лицо и рассеянно отвечал: «А?..» Если переспрашивали, он дерзил, требовал прекратить задавать глупые вопросы. А однажды предложил двум педагогам помыть уши. Возмущенные несусветной дерзостью, те написали жалобу, причем одновременно в комитет комсомола, партком и дирекцию. В конце документа фигурировал ультиматум типа «или мы – или он». Речь зашла об отчислении.
Узнав об этом, Гройсман наорал на сына и опять пошел к директору. Разумеется, с конвертом. Директор вызвал жалобщиков и сделал им выговор. Пенял на слабую педагогическую подготовку. Аргументировал тем, что преподаватель-коммунист должен быть не только сильным «предметником», но и, как учит партия, чутким воспитателем. И если кто-то с мнением партии не согласен, то может уволиться прямо сейчас. Под натиском таких аргументов преподаватели жалобу отозвали. В итоге Сема кое-как сдал экзамены за первый курс. Оставалось пройти летнюю производственную практику.
Практика предполагала работу на строительстве коровников в колхозах области. Сема ехать отказался. Сказал, что он не для того переехал в город, чтоб в селе навоз месить. При этом предложил компромисс: если уж без этой чертовой практики никак нельзя, он готов пройти ее в городе. После краткого визита Гройсмана в дирекцию в учебной части опять утерлись и выписали Семе направление в бригаду каменщиков на строительство нового городского почтамта.
На второй день практики Семе показалось, что работы на стройке организованы неправильно. Минуя бригадира, он указал на ошибки непосредственно прорабу. Тот удивился и послал юного практиканта на три буквы. Сема вспылил и запустил в прораба теодолитом. К счастью, не попал. (Потом, кстати, они подружились, выпивали вместе.) На другой день, поспорив с кем-то на бутылку коньяка, он прямо со стройплощадки угнал автокран. Отправился на нем в магазин за портвейном. Практика для Семы закончилась до срока: напившись с рабочими, он попал в вытрезвитель. Там подрался с милицейским старшиной и сел на пятнадцать суток.
Его опять хотели отчислить. И опять вмешался отец. Директор убедил коллектив взять Семена Гройсмана на поруки. При этом отцу было сказано:
– В последний раз, Лев Александрович! При всем, как говорится, уважении…
После всех этих событий Гройсман провел ряд воспитательных мероприятий. Такой силы, что Рива боялась, как бы сын не остался инвалидом. Вероятно, мероприятия возымели действие, так как в следующие два года Сема более или менее утихомирился и даже, говорили, неплохо учился.
Второй и третий курсы прошли не то чтобы спокойно, но без особых потрясений. За это время Гройсман и директор техникума виделись так часто, что почти подружились.
Приближалась защита диплома.
За неделю до защиты выяснилось, что Семен еще не приступал к его написанию. Гройсман уже знал, что делать. Директор долго вздыхал, но решение нашел: диплом помогут написать преподаватели (кстати, те двое, которые пару лет назад писали жалобу). Что же касается защиты, то на заседание комиссии директор придет сам. Провожая Гройсмана до двери кабинета, он сказал:
– Когда все кончится, портрет вашего сына я повешу среди фотографий наших знаменитых выпускников…
Гройсман, горько усмехнувшись, отмахнулся.
В июне, когда Сема получил диплом, семья выдохнула. (Директор техникума, говорили, крепко напился.)
Но как бы там ни было, все отметили, что учеба пошла Семе на пользу. Не то чтобы он кардинально переменился, но его пороки приобрели более зрелый характер. Если раньше он пил дешевый портвейн на парковых скамейках, играл в буру за сараями и лично лез в любую драку, то к окончанию техникума предпочитал марочный коньяк в буфете гостиницы «Украина», стал завсегдатаем главной городской бильярдной, а драться и вовсе перестал. По его поручению это теперь делали первокурсники.