По команде «Горько!» ошалевший от счастья Паша бросался на невесту и жарко ее целовал. Смущенная Рая осаживала его, как ретивого коня. Беспокойно оглядываясь, одергивала платье. Испуганно вращая глазами, поправляла под фатой прическу.
Свадьбу вел Исаак Каплун. Первое слово он предоставил Пашиной маме. Вначале она не могла унять волнения и остановить слез. Но потом выпила воды и сказала, что теперь ее сердце спокойно: она отдала сына в надежные руки. Потом Исаак дал слово родителям невесты. Рива сообщила, что все важное она уже сказала дочери раньше и наедине. Но если потребуется, она и зятю скажет, за ней не задержится. Когда гости перестали смеяться, Рива сообщила, что больше ей добавить нечего и вообще по части публичных выступлений у них главный – Лейб, пусть он и поздравляет!
Гройсман тоже сказал, что говорить не очень любит. Потому что покойный отец когда-то учил его, что слова мужчины – это его дела. Гости уважительно закивали головами. Кто-то прошептал: «Да, были люди…» Гройсман подождал, пока все наполнят бокалы. Призвав гостей к тишине, сказал:
– Я хочу… Я желаю… Я… Короче, я дарю детям сервант, стол со стульями и двуспальную кровать.
За столами одобрительно зашумели. Каплун, призывая гостей успокоиться, постучал по бокалу. После чего поинтересовался у Гройсмана, куда молодые собираются ставить мебель.
– Поэтому, – продолжил Лейб, – я им купил дом. Ну, не целый, только половину, но на первое время хватит…
Последние слова утонули в громе аплодисментов.
Веселились до двух часов ночи. Ели, пили, танцевали. Время от времени раздавались возгласы «Мазл тов!» и «Горько!». Пашина мама тихонько вытирала слезы. Леины сыновья, племянники Лейба, о которых пойдет речь в следующей главе, мгновенно подружились с группой веселых стоматологов с Пашиной работы: Клейманом, Мильманом и Гнатюком. Сема порывался к ним присоединиться, но Неонила плохо себя чувствовала, и, не дожидаясь разгара веселья, они отправились домой. Финальную точку в торжестве поставили стоматологи. Пьяные Клейман и Мильман подрались. Гнатюк, обнимая Леиных сыновей, кричал вдогонку уходящим гостям:
– Куда же вы, не бойтесь, погрома не будет! Так ведь, Лев Александрович?
Нетрезвый Гройсман согласно кивал и слал гостям воздушные поцелуи.
Веселые, активные, бестолковые, Леины сыновья еще с раннего детства внушали родственникам опасения за свое будущее. Их отец, как мы помним, не вернулся с фронта. Мыслей о том, чтоб второй раз выйти замуж, у Леи даже не возникало. Поэтому лишенные твердой мужской руки и воспитываемые мягкой, всепрощающей мамой парни вели себя неважно, да и учились так себе. Хотя, как говорил на родительском собрании школьный завуч, были не лишены талантов.
– Это каких? – осторожно поинтересовалась Лея.
– Один – художник, другой – музыкант! – рапортовал завуч.
Для Леи это был сюрприз. Когда она спросила у сыновей, о чем речь, те разъяснили: один помогает оформлять школьную стенгазету, второй – на пионерском горне исполняет «Семь сорок». Но не часто, только на спор. Лея в недоумении пожала плечами.
Незадолго до выпускных экзаменов юноши объявили маме, что дальше учиться не намерены. Отслужат в армии, а там видно будет. Тем более что армия, как говорит военрук Нечипоренко, – школа жизни! Там можно окрепнуть телом и закалиться духом! Услышав такое, Лея потемнела лицом. Ей вспомнился двоюродный брат Арон.
Тем временем сыновья продолжали:
– А еще Нечипоренко сказал, что в армии можно рабочую специальность получить.
– Стану шофером, – с ударением на «о» говорил один.
– Можно также на механика выучиться… – повторяя интонации военрука, говорил второй. – Или на электрика. Чем не профэссия?
И резюмировали:
– У рабочих получка хорошая!
Озадаченная такими речами Лея позвонила брату. Рассказала все как есть. Оболтусы толком не учатся. К выпускным экзаменам не готовятся, бездельничают. Вечерами ходят в клуб на танцы. Возвращаются ночью, иногда навеселе. Рассказала про Нечипоренко, школу жизни и прочее.
Слушая сестру, Гройсман хмурился, недовольно качал головой. Думал, была б его воля, он бы этим шейгецам показал, где раки зимуют, всыпал бы им по первое число, так, чтоб задницы вспухли, уши бы им оторвал… Но говорить всего этого не стал, а просто попросил Лею не расстраиваться и пообещал, что поговорит с племянниками. Объяснит им, что в армии, как в тюрьме, приличному человеку делать нечего. Он попробует выхлопотать для них отсрочку, а затем и вовсе организовать «белые билеты». Он знает, к кому обратиться, да и стоит, кстати, не так дорого. Но Лея только махнула рукой. Сказала, что так устала от безделья и разгильдяйства сыновей, что пусть уже идут служить. Может, армия действительно их исправит…
Служили братья недалеко. Один – в Казатине, другой – в Хмельницком. Как потом выяснилось, заботливый дядя втайне от сестры (да и от племянников тоже) все же посетил районного военкома и договорился, чтоб мальчиков не отправляли в дальние гарнизоны. Иначе как они будут навещать маму в увольнительных?