Позвонила Песя из Райгорода, Леина соседка. Шумная, бестолковая, заполошная, она время от времени звонила Гройсманам, чтоб сообщить местные новости и просто поболтать. Лейб не выносил ее пустых, бессвязных речей, если слышал ее голос, всегда передавал трубку Риве. Та была более терпелива, кроме того, умудрялась извлекать из Песиных монологов какую-то информацию.
В тот вечер все произошло как обычно. Услышав Песин голос, Лейб сразу позвал к телефону Риву.
– А гите шабес! – произнесла Песя и, не дав Риве ответить, затараторила: – Такое творится, моим врагам! С самого утра дверь была закрыта, никто даже на порог не вышел! Мы ждали до обеда, а потом мой Изя говорит: «Надо постучать!» – и пошел. Возвращается и говорит: «Никто не открывает». Через пару часов опять говорит: «Надо сломать дверь и зайти». Я говорю: «Как сломать?! Это что, шутки?! Дверь денег стоит, и замок дорогой!» Но кто меня слушал! Вы ж моего Изю знаете, он один раз…
– Песя, кто не вышел? Кому дверь ломали? – перебила ее Рива.
Она почувствовала нехорошее, сердце ее заколотилось, во рту стало сухо.
– Короче, Изя вернулся и говорит: «Звони в Винницу!» Хорошенькое дело – звони! Кто любит плохие новости сообщать? Но кто-то же должен… В общем, он зашел, а она лежит, мало того что не дышит, так уже холодная… Как говорится, не про нас будь сказано, гешторбен…[70]
– Песя! Кто гешторбен?!
Через мгновение Рива побледнела и выронила телефонную трубку. Когда на шум прибежал Лейб, она из последних сил произнесла:
– Лея… – И лишилась чувств.
Лейб хотел ехать в Райгород немедленно. Но рейсовых автобусов уже не было, да и такси невозможно заказать. Всю ночь Рива и Лейб не сомкнули глаз. Только плакали и говорили друг другу какие-то слова утешения, пустые и в такой ситуации почти бессмысленные.
Наутро Гройсман пошел на почту и дал две телеграммы: племянникам и сыну. После чего вызвал такси и уехал в Райгород организовывать похороны и оплакивать сестру.
На другой день приехала и Рива. Привезла Леиных сыновей, прилетевших со своими женами Фирой и Симой. Сема и Неонила по какой-то причине не приехали. Ограничились телеграммой.
Целый день до похорон и на самих похоронах Гройсман испытывал острую, как игла, боль в груди, был молчалив и даже зол. Слова сочувствия и утешения его раздражали, а других слов никто и не произносил. И только одна тема неожиданно нашла отклик в его растревоженной душе: кто-то вспомнил, как много-много лет назад Лея делала карамельные леденцы и украшала оконную витрину в их лавке. Удивительно, но старики, пришедшие попрощаться с покойной, это помнили. Они вспоминали детали, рассказывали друг другу подробности. Слыша неточности в рассказах, Гройсман их поправлял. В конце концов, не в силах больше удерживать скорбь, постепенно разговорился, а потом и вовсе расплакался. И тут же ощутил, что игла в груди перестала быть такой острой.
Но сразу после похорон Гройсман опять почувствовал себя плохо, и Рива увезла его в Винницу. Молиться, сказала она, и дома можно.
А Леины сыновья – ее родные, любимые, взрослые мальчики – после кладбища и символических поминок вернулись в свой старый дом. Туда, где мама, оставшаяся после войны вдовой, их растила и воспитывала. Откуда провожала в армию, а потом – в Сибирь. Где они выросли, возмужали, куда всегда возвращались, чтоб поесть, отдохнуть, отогреться душой и набраться сил.
Ничего здесь не изменилось. Старый покосившийся стол и рассохшиеся, с облупившейся краской, лавки под гигантскими орехами. Знакомые крыльцо, дверь, занавески. Та же мебель и посуда. Так же тикают ходики над старым диваном. Те же, знакомые с детства, запахи. Только мамы больше нет. Пустой стал дом…
Вот стол, за которым они ели и тут же, под маминым присмотром, делали уроки. Вот буфет и полка внутри, где всегда была вазочка с конфетами и стояли три банки – с вареньем, повидлом и медом. Вот их комната и две кровати со взбитыми белоснежными подушками поверх мягких покрывал. Зимой здесь всегда было тепло и уютно, а летом как-то по-особенному свежо и прохладно. И в любое время года спалось так крепко и сладко, как нигде и никогда потом.
Вот мамина комната. На стенах черно-белые фотографии в простых самодельных рамках: старое, еще дореволюционное фото, где мама, еще совсем маленькая девочка, с братьями и родителями. Фото молодого отца, которого они совсем не помнят. Их фотографии – школьные, армейские. Мамина кровать и шкаф. Они как будто уменьшились в размерах. Из этого шкафа всегда чудесным образом извлекались ханукальные деньги[71] и подарки ко дню рождения и Новому году. И им всегда было удивительно, как в шкафу могут храниться не только постельное белье и одежда, но и множество таких волнующих тайн и загадок. Со шкафа, почти из-под потолка, на них смотрит деревянный резной орел со вставными крыльями. Мама всегда говорила, что у него острый слух и зоркий взгляд. И он слышит и видит все их шалости и проказы и обязательно все ей расскажет, как его ни уговаривай…