– Меня тетка в детстве чуть из-за денег не убила… Мать по вербовке в Сибирь на заработки уехала, а я жил у ее сестры… Тетка, царствие ей небесное, человек крутой была, женщина ужасно строгая, и денег мне, естественно, ни на что не давала… А тут у меня открылся заработок колоссальный, просто Клондайк. Сенька Смага, деклассированный лабух, поймал меня во дворе – ты, говорит, на кларнете играешь, я, мол, слышал… Ну, играешь – сильно сказано, так, в школьной самодеятельности дул понемногу… Сенька предлагает: есть халтура, слабаем на жмурика, прилично забашляем… Почему-то во дворе больницы назначил свидание… Сенька ведет меня к моргу, а там уже митинг прощальный… Оказывается, он подрядил меня играть на похоронах… Я до той поры и покойника ни разу не видел… Сунул он мне тетрадку с нотами: на, играй за нами… Я почти в обмороке, но продержался до конца, доиграл… Смага дал пять рублей, молодец, говорит, хорошо играл, очень жалобно, родственники тобой больше всех довольны, завтра снова пойдем лабать на жмурика… Только тут я сообразил, что такое «жмурик»… А тетка вечером взяла мою курточку, а из нее пятерка и выпала… Ну, стала она меня лупить чем под руку попадя: «Украл! Украл!..» Я пытаюсь слово вставить, объяснить, что к чему, а она знай свое: негде тебе такие деньжищи взять, только скрасть… Потом все-таки объяснил, сижу обиженный, соплю, скулю – ни за что ни про что избила! А тетка говорит: избила правильно, но не за то! Чтобы со срамными людьми не водился, тебе Санька не компания…
Маринка, слушавшая с сочувствием и ужасом историю, сказала гордо:
– А нас с Сережкой тетя Ада никогда не бьет!
Мы все засмеялись, а Ларионов сказал Маринке:
– Они довольно не похожие между собой – наши тети…
– Ребята, вынесите шкурки в ведро, – прервала я их педагогические воспоминания. – А ты, Сережка, завари чай, пожалуйста…
Уютно сновали ребята. Ларионов смотрел остановившимся взором на экран телевизора, я прихлебывала чай и думала о том, как все трудно запуталось, о Витечке, о наших с ним сложносочиненных отношениях с придаточными предложениями, вводными и подчиненными оборотами, о том, что никакого успешного выхода из кризиса для него не предвидится, поскольку он – зверь, выросший в доме, ему нельзя возвращаться на волю, в лес, для него свобода – погибель. И Ларионов…
Как мне его называть? Алексей Петрович? Товарищ Ларионов? Просто Ларионов? После того, что он сказал мне сегодня?
– Алеша, я была сегодня у Поручикова…
Не отрывая невидящих глаз от телевизора, он кивнул:
– Да, я догадался… Я только не понимаю: зачем? Зачем вы ходили к нему?
– Хотела посмотреть на него, послушать. А вдруг он не захочет врать и подличать?
– Так обычно не бывает, – покачал Ларионов головой. – Мне показалось, что он у них вообще мозговой центр. Этот подонок руководит их действиями. А человек не может быть во вторник подонком, а в четверг молодцом. Это не костюм, это навсегда… Я бы и рад был как-то закончить эту историю и вас не мучить, но не могу. У нас с ними несовместимость крови…
– Да, наверное, – согласилась я. – Вообще, после разговора с Поручиковым я подумала о том, что появилось много людей, которым ничего не стыдно. Стыдно только не иметь денег…
– Их ничем не проймешь, – вздохнул досадливо Ларионов. – Я на очной ставке спросил Чагина: «Не совестно врать в глаза?» А он жалостливо посмотрел на меня как на полного придурка и сказал следователю: вашего клиента надо отправить в психушку на экспертизу…
– Ничего, отобъемся, – заверила я его. – Я ведь не зря ходила к Поручикову. В момент драки он по журналу рабочего времени числится на совещании…
– А какое это имеет значение? – не понял Ларионов.
– Мне кажется, большое. Нельзя одновременно быть на совещании и драться на улице. Нам нужна контригра – нам нужно все время доказывать, что они врут. Нам позарез нужно найти таксиста. Самим найти, на Бурмистрова у меня надежда слабая… Ладно, давайте все укладываться спать, завтра снова большой день.
Я приехала в редакцию за час до начала работы. Скорее всего, я явилась на службу первой, судя по неодобрительному взгляду вахтерши Церберуни, тщательно проверявшей мой пропуск. На лице у нее была написана тоска, что нельзя меня не пустить так рано в редакцию. По неспешной тщательности, с которой она рассматривала мое удостоверение, Церберуня явно хотела посвятить этому увлекательному занятию все оставшееся до начала работы время.
Я нетерпеливо спросила:
– Что-нибудь не так? Вам что-нибудь не ясно?
Она с сожалением возвратила пропуск, молча кивнула в сторону лифта.
