На словах легко, на деле — не очень. Мы то спотыкались о колдобины в поверхности лавы, то катились по ней на подошвах, словно по льду, то вынуждены были обходить отдельные участки. На вид-то лава мягкая, а на деле это совсем не так. Папа поскользнулся и содрал кожу с голени, а я сбился со счета, сколько шагов мы сделали. Но через некоторое время мы миновали лаву и вышли на поле, покрытое валунами. Это были неровные камни самых разных размеров, крупные — величиной с дом, мелкие — с мой кулак. На самом деле это был всего-навсего мусор, который остался на месте растаявшего льда, образовавшего лагуну Серенидад.
Джордж говорит, что у Ганимеда наверняка была бурная юность: его покрывали пар и вулканы. По булыжному полю идти стало легче, зато придерживаться нужного направления — труднее. Пройдя немного, папа остановился.
— Билл, — позвал он, — ты знаешь, где мы находимся?
— Нет, — признался я, — но заблудиться мы не можем. Если мы будем снова двигаться на запад, мы придем прямо к этому участку.
— Наверно, лучше так и сделать.
— Погоди-ка минутку.
Прямо перед нами возвышался особенно гигантский валун. Я пробрался к нему, и мне удалось взобраться на его верхушку, всего только поцарапав руку.
— Я вижу дорогу, — сообщил я папе. — Мы севернее того места, куда должны попасть. И по-моему, мы забрались слишком далеко.
Я на глаз отметил места и слез. Мы стали пробираться к северу — столько, сколько мне показалось нужным, затем снова повернули к востоку. Наконец я признался:
— Наверно, мы прошли мимо, Джордж. Не очень-то я ловкий индеец.
Он сказал:
— Ах, так? А это что?
Он немного опередил меня и остановился.
Это была аккуратно сложенная пирамида с плоским камнем на вершине. На ней было написано краской: «117-Х-2. Ю-В угол». Последние полчаса мы находились на собственной ферме, тот большой камень, на который я забирался, лежал на ее территории.
Мы присели на плоский удобный камень и огляделись. Ни один из нас ни слова не произнес, но в мыслях у папы и у меня было одно и то же: если это и есть наша ферма, так я свой собственный дедушка. Через некоторое время папа что-то пробормотал. Я спросил:
— Что ты сказал?
— Голгофа, — повторил он громко. — Голгофа, место черепов[109], — он уставился прямо перед собой.
Я посмотрел в направлении его взгляда: там на вершине одного булыжника лежал другой, и солнце так их высвечивало, что они действительно выглядели похожими на череп. Он злобно глазел на нас. Было так дьявольски тихо, что, казалось, слышно, как растут у вас на голове волосы. Это место меня угнетало. Я бы все на свете отдал за то, чтобы хоть кого-то услышать или увидеть хоть какое-нибудь движение. Все что угодно, пусть бы ящерица выползла из-за скалы — я бы ее просто расцеловал. Но здесь не было никаких ящериц — никогда не было.
Немного спустя Джордж спросил:
— Билл, а ты уверен, что хочешь тут работать?
— Разумеется, уверен.
— Это же не обязательно, ты знаешь. Если ты решишь вернуться назад на Землю и поступить в МТИ, я мог бы устроить тебя на следующий рейс.
Наверно, он подумал, что, если я соглашусь вернуться, я могу взять с собой Пегги, со мной-то она захочет поехать. Может быть, я должен был заговорить об этом. Но я не стал. Я спросил:
— А ты возвращаешься?
— Нет.
— Вот и я нет.
В тот момент это было главным образом из-за упрямства. Я вынужден был признать, что на нашей «ферме» не протекают молочные реки в кисельных берегах; она выглядела довольно угрюмо. Никто, кроме безумного отшельника, не захотел бы поселиться в таком месте.
— Обдумай все, Билл.
— Я уже обдумал.
Мы немного посидели еще, не разговаривая, просто думая свои долгие думы. И вдруг — мы так перепугались, что чуть из собственных сапог не выпрыгнули: кто-то, двигаясь в нашу сторону, выводил, причем довольно искусно, высокие альпийские трели. Еще минуту назад я хотел услышать хотя бы что-нибудь, а теперь, когда это произошло, мне показалось, будто я в темноте наткнулся на чью-то холодную липкую руку.
Мы оба вскочили, папа сказал:
— Какого черта…
Я оглянулся. Прямо к нам шагал огромный мужчина. Несмотря на свои размеры, он скакал по камням, точно горный козел, почти плавая в воздухе из-за низкой гравитации. Когда он приблизился, я понял, что видел его раньше: это был мистер Шульц, он состоял в нашем суде чести. Папа помахал ему, и скоро он добрался до нас. Он был на полголовы выше папы, и из него можно было бы изготовить нас обоих, такой он был громадина. Его грудь была могучая, шириной с мои плечи, а живот еще больше. У него были кустистые курчавые рыжие волосы, а борода покрывала всю грудь, точно сплетение медных пружинок.
— Приветствую вас, граждане, — загудел он, — меня зовут Иоганн Шульц.
Папа представился и представил меня, он пожал нам руки, и моя рука совсем потерялась в его ладони. Он пристально на меня посмотрел и сказал:
— А я тебя где-то видел, Билл.
Я сказал — наверно, на скаутских сборах. Он кивнул и добавил:
— Отрядный командир, да?
Я согласился, что раньше был командиром. Он сказал, как о деле вполне решенном:
