Мы с Адой сидели в ванне, пока вода не начала остывать; после этого я заставил ее вылезти – не хотел, чтобы она простыла на моем попечении.
Я отправил ее в комнату одеваться (можно сказать, наступив на горло собственным желаниям); в это время прибежал Вейлон, и я понял, что пора проведать Лоретту.
Лоретту.
Эта женщина уверяла, что не любит кантри, а сама назвала телочку в честь Лоретты Линн!
Вейлон повел меня в гараж. Лоретта по-прежнему лежала в своем «гнездышке», но уже не спала. Увидев меня, телочка неуверенно поднялась на ножки. Вот и хорошо – значит, она в полном сознании, и рефлексы работают как надо.
– Привет, детка! – сказал я, подходя ближе. – Кушать хочешь?
Лоретта была еще кроха. Совсем маленькая. Нечего и надеяться, что она сможет есть сухой корм: пока что ей нужен заменитель молока. При мысли о крохотном теленке, отбившемся от матери, у меня сжимается сердце, но на ранчо это обычное дело. Такое происходит по миллиону разных причин, особенно у впервые отелившихся коров, и это никак не предотвратить.
Однако можно подобрать теленка и не дать ему умереть голодной смертью. К нам на «Ребел блю» то и дело попадают телята-младенцы, которых мы выкармливаем из бутылочки – и, признаюсь по секрету, я этому только рад. Мне нравится о ком-то заботиться.
Я отправился в глубину гаража, где у нас хранится множество разных припасов – не так много, как на конюшне, но тоже порядочно.
Разыскав примус, вскипятил в чайнике воду. Дал ей остыть, проверил температуру, капнув себе на запястье, замешал молочную смесь и хорошенько ее потряс. Затем присел рядом с Лореттой и принялся поить ее из бутылочки. Соски для коров пока не изобрели, так что приучение телячьего младенца к искусственному молоку требует ловкости рук и немалого терпения.
Когда Лоретта наконец присосалась к бутылочке, я услышал, как открывается дверь в гараж. Сердце подпрыгнуло и сильно забилось; я понимал, что сюда может идти лишь один человек.
Даже в трениках и в толстовке с капюшоном Ада оставалась самой прекрасной женщиной, которую я встречал. Увидев меня с Лореттой на коленях, она замерла на пороге.
– Серьезно? – сказала она наконец. – Сидишь тут без рубашки и кормишь из бутылочки маленького теленочка? Да ты понимаешь, что со мной делаешь?
Я только подмигнул в ответ.
– Совести у тебя нет! – простонала она.
– Иди сюда, – пригласил я, – посиди со мной.
Она села рядом, опершись спиной о стену. Подбежал Вейлон, положил голову ей на колени, и Ада начала гладить его по голове.
– У тебя там просто молоко? – спросила Ада, указав на бутылочку.
Я покачал головой.
– Заменитель молока. Вроде детской смеси, только для телят.
– Каждый день узнаю что-то новое! – пробормотала Ада, и некоторое время мы оба сидели тихо.
– Как ты, нормально? – спросил я, вдруг испугавшись, что она снова от меня бежит, пусть и только в мыслях.
Она кивнула.
– Можно тебя кое о чем спросить?
– Конечно, о чем хочешь, – искренне ответил я.
– Я хотела узнать… – Она поколебалась и после долгой паузы закончила: – О депрессии.
Вот оно что! Теперь понятно, почему смущается. Людям обычно неловко говорить на эту тему, но я ничего неудобного в этом не вижу. Депрессия – часть моей жизни, такая же, как семья, увлечения, мечты. Я стараюсь говорить о ней так же, как и обо всем остальном – с уважением и заботой.
– Спрашивай, – подбодрил я Аду, постаравшись, чтобы это прозвучало помягче.
– Ты… – она снова остановилась; я видел, что она тщательно подбирает слова, – все время так себя чувствуешь?
Хороший вопрос.
– Нет, – ответил я. – В последнюю пару лет все не так уж плохо. Я нашел работающие методы – подобрал себе таблетки, терапию, режим дня, – и стало намного лучше. Вейлон тоже очень помогает. Не знаю, что бы я без него делал.
Мне вспомнились времена, когда было гораздо, гораздо хуже. Я всегда плохо переносил перемены. Любые резкие изменения выбивают меня из колеи. И еще, наверное, мне жизненно необходимо о ком-то заботиться. Пока Эмми не уехала учиться, я заботился о ней. Пожалуй, мы с Густом чувствовали особенную ответственность за сестру из-за того, что мамы с нами уже не было. Густ охранял и защищал ее – в самом буквальном смысле; я просто был рядом.
Но Эмми подросла и твердо решила уехать из Мидоуларка. Когда она выбрала колледж подальше от дома, это никого не удивило, но без нее дом словно опустел. Эмми уехала – и мы с Густом не знали, куда себя деть. Я всегда воспринимал себя именно как «брата» – и, лишившись сестры, словно бы перестал понимать, кто я такой.
Кроме того, я всегда был склонен «загоняться» и переживать. Но теперь одиночество, тоска, безнадега сделались почти физически ощутимы… и это пугало.
– По-настоящему худо мне стало, когда Эмми уехала учиться. В то время я еще не понимал, что такое депрессия. Бывали депрессивные эпизоды и раньше, но не такие тяжелые, и я не знал, как их назвать. Просто чувствовал: мне плохо. Папа и Густ были рядом, видели, что со мной что-то не так, и наконец папа предложил мне сходить к доктору. Просто счастье, что кто-то мне это сказал! И еще очень повезло с Вейлоном.
