Теперь, после того как подверглись рассмотрению исторические истоки структурализма и особенности его укоренения на русской почве, можно подвести некоторые итоги.
Структурализм представляет собой современный этап эволюции гуманитарных наук, или «наук о духе», возникших в эпоху Ренессанса и окончательно сформировавшихся в Германии и конце ХVIII – начале XIX века. Гуманитарные науки были призваны объяснять причины многообразия человеческих культур. Они предприняли это объяснение путем описания работ человеческого сознания, описания cogito, понятого в духе Декарта как «духовная субстанция», существующая наряду с «материальной субстанцией», описываемой физикой и другими позитивным науками. Разнообразие культур в поисках их единства было объяснено многообразием «форм сознания», подобным многообразию форм предметного мира, в котором проявляется материальная субстанция. Тем самим оказалось постулированным единство человеческого духа, вытекающее из единого для всех людей устройства души, подобно тому как единство физического универсума лежит в основе многообразия физических явлений. Это единое по своей сущности устройство предполагало, однако, различные частные модификации. Модификации эти могли быть описаны, разумеется, только при постижении единой «сущности» «духовной» субстанции, равно как многообразие физических явлений могло быть объяснено только посредством выявления некоторых физических законов, составляющих «сущность» этого многообразия. Основной опорой всей этой конструкции стал принцип соответствия между духовной и материальной субстанциями. Этот принцип, кратко говоря, состоял в том, что единство духовной субстанции, выражающееся в некотором едином фундаментальном взгляде человека на вещи, совпадает с единством описания предметного мира. Или, иначе говоря, человек, мыслящий «сущностно», мыслит мир в его «сущности».
Этот принцип корреляции духовного и материального составляет предмет бесконечной критики с новых позиций и в результате остается краеугольным камнем – философским камнем – европейской философии. Хотя культурная традиция и позитивная наука постоянно находятся в противоборстве в ходе новой европейской истории, пронизывая всю ее противостоянием «правых» и «левых», эти два начала столь же постоянно открыты для интеграции. Дело в том, что европейская наука, полагая себя выше всякой культурной традиции, убеждена в то же время, что она соответствует некоторому естественному «общечеловеческому» взгляду на вещи. Культурная же традиция Европы, хотя и противодействует экспансии науки, все же понимает самое себя прежде всего как традицию европейских наук. Так что хотя гегелевский синтез никогда не достигается, он всегда имеется в европейской традиции в виду.
Сама возможность как естественных, так и гуманитарных наук, возникших в европейской традиции, основывается, таким образом, на исходном философском различении «сущности» и «явления», или, что то же самое, «единого» и «многого». Это различение соответствует различению «языка» и «речи», где речь выступает как реализация «языка». Однако противопоставление «сущности» «явлению» возможно только в обществе с устойчивыми критериями понимания и ценностными критериями, ибо всегда возможен обратный ход: «явление» признается за «сущность», а «сущность» за «явление» – и тогда начинается беспощадный спор о том, что определяет что: «сознание бытие» или «бытие сознание» и т. д. В обществе, лишившемся единства понимания, оказывается возможным говорить уже не о сущности и явлении, а лишь об аналогиях между внутримирскими феноменами в строго ограниченном смысле.
Гуманитарные науки предполагают единство «сущностей» – и духовной, и материальной – и их упомянутое выше тождество. В мире, в котором единство науки распалось на множество соперничающих теорий, а единство культурной традиции расколото религиозными, классовыми, этническими и другими расколами, гуманитарные науки утрачивают почву под ногами, и их собственное внутреннее единство оказывается единственной, хотя и иллюзорной, гарантией единства культура в целом. Гуманитарные науки превращаются тогда в идеологии, стоящие и над традицией, и над научной рациональностью.
В отличие от европейских государств, Россия изначально не обладала единством понимания, единством исторической души. В России поэтому всегда отсутствовала вера в конечное единство мирового духа. Многочисленные сословные и этнические барьеры между людьми в русском обществе в сочетании с отсутствием традиций гласности сделали для русских очевидной бездну непонимания, существующую между ними. Это знание русского человека о возможности непреодолимого непонимания делает людей Запада наивными в его глазах. Это знание роднит Россию с великими многорелигиозными и многонациональными империями Востока.