В основе этого метода лежит убежденность в отсутствии всякого предмета, о котором непосредственно можно сказать нечто истинное, помимо всяких методологических ухищрений и предварительных манипуляций. Мир предстает абсолютной пустотой, которая должна быть как-то организована, чтобы получить заполнение. Успех системно-структурного метода в советской науке связан в первую очередь с долго насаждавшимся убеждением в том, что для творческой и познавательной деятельности, чтобы она оказалась «правильной» и вела в «правильном направлении», следует создать сначала «правильные условия». Если же эти условия будут созданы, то дальше уже все пойдет само собой. Это убеждение выразилось в оптимизме, порожденном революцией, так же как и в пессимизме относительно возможности эффективного познания и творчества без социальных перемен. Однако «безграничные перспективы для творчества масс» осознались на деле не столь уж безграничными, и в то же время индивидуальное мышление и воображение не раз уже доказали свою собственную силу. <…>
Структурализм радикально обновил также и советское искусство. Оно было уже подготовлено к этому, поскольку на всем протяжении его эволюции и его творцам, и его потребителям было ясно, что важно не само искусство, а его эзотерический идеологический смысл. Какие бы кровавые и сентиментальные драмы не происходили, например, в советском романе, всем ясно, что автору наплевать на героев и их проблемы: ему важно продемонстрировать свою социальную и идеологическую позицию, которая обнаруживается в том, как он подает материал. То же относится и ко всем другим видам искусства.
После того как отпало в определенной мере требование единого идеологического эквивалента для всех произведений искусства – то есть ослабла идеологическая цензура, – советское искусство стало поистине структуралистским. Советского читателя и зрителя не следует убеждать в том, что советские произведения искусства имеют «тайный смысл», раскрывающийся через систему оппозиций, принятую в культуре, – это для всех абсолютно очевидно. Если немецкая герменевтика должна была обращаться к Гермесу Трисмегисту и Каббале как к примерам текстов, требующих непрямого прочтения, то советскому читателю достаточно указать на Валентина Катаева и Арсения Тарковского.
От Андрея Вознесенского до Виктора Попкова и Ильи Глазунова и от Дмитрия Жилинского до Никиты Михалкова и Валентина Распутина – все властители дум официальной советской интеллигенции используют элементы художественной формы только в качестве идеологических шифров, долженствующих указать на «позицию», занимаемую автором. Самые, по-видимому, формальные и эстетические приемы всегда имеют цель не продемонстрировать возможности формы как таковой, а указать на благосклонное или враждебное отношение автора к «модернизму», «интеллектуальному стилю», «духовности» и т. д. Все сюжетные и изобразительные ходы, все стилевые приемы на деле является прозрачными аллюзиями, долженствующими намекнуть читателю и зрителю, с кем они, собственно, имеют дело. Это полное равнодушие советских деятелей культуры к своему творчеству в сочетании со страстным желанием внушить читателю и зрителю определенное мнение об их месте в общественной жизни создает ту неповторимую атмосферу советского искусства, которая заставляет столь многих чувствовать по ней глубокую ностальгию при встрече с культурой Запада. Не зря так часто приходится слышать от советского человека, читающего книгу или рассматривающего картину западного производства, один и тот же вопрос: «Все это замечательно, но что он, собственно, хотел этим сказать?»
Все сказанное выше может показаться преувеличенной оценкой того, до какой степени структуралистские идеи проникли в идеологическую и художественную жизнь страны. Ведь нападки на структурализм со стороны адептов официальной идеологии не прекращаются, и многие представители структуралистской мысли терпят различные притеснения в своей научной и даже повседневной жизни. А в последнее время эти нападки и утеснения усилились. Но для понимания сути создавшегося положения следует учитывать, что структурализм является сейчас фактически единственным направлением, представленным в многочисленных монографиях, сборниках и т. д. Помимо структурализма, независимая гуманитарная мысль не развивается, а если развивается, то неизвестна широкому читателю. Поэтому дежурная официальная критика отнюдь не вредит монопольному воздействию структурализма на умы. Ее аргументы даже не прочитываются и не привлекают внимания. Читатель просто констатирует, что такого-то или таких-то снова отругали, что им, следовательно, не поздоровится и что поэтому некоторое время надо быть осторожным. Иначе говоря, антиструктуралистская критика прочитывается структуралистски: ищется ее внутренний смысл, который состоит в предвестии грядущих неприятностей для самих структуралистов и для образованной публики вообще.