Таким образом, самое искреннее слово есть, по распространенному мнению, также слово самое глубокое, самое «общечеловеческое» – идущее из глубин человеческой общности на поверхность разделяющих человечество культурных противоположностей… Вместе с тем очевидно, что ни о чем мнения так не разделяются, как о человеческой природе в целом. И если слово, сказанное в масштабе определенной культуры, еще может быть понято, то слово, сказанное о человечестве в целом, может быть услышано и понято только по аналогии с таким же словом, сказанным ранее. Таким образом, под «общечеловеческим» здесь, как было показано ранее, на деле имеется в виду продуктивная метафора ко многим человеческим культурам. Эта метафора остается, однако, лишь метафорой, и ее действенность заключена не в деструкции этих культур с целью выявления за ними «общечеловеческого», а в их сохранении, что и придает этой метафоре рациональность.
Искренняя речь невыводима, тем самым, ни из какого конкретного внутреннего статуса, в том числе из предельного статуса – статуса человека как человека. Никакому человеку не присущи «естественно» какие-либо мысли. Никакая «тождественность» людей по их статусам, занятиям, имущественному положению и т. д. не означает тождественности их мыслей. Это положение приходит, как кажется, в противоречие с тем, что можно наблюдать на практике, а именно с тем, что связь между метафизической ситуацией говорящего и его внутримирской ситуацией существует, и по тому, каков человек, как правило, можно установить и что он думает. Эта связь, однако, совершенно иного рода, нежели полагает язычески ориентированная европейская философия, для которой возможность взаимопонимания между людьми – их герменевтическая общность – основана, в конечном счете, на естественной сопричастности людей друг другу через их общую природу и их совместную причастность единому социальному целому. На деле все обстоит прямо противоположным образом. Люди идентифицируют себя с некоторыми культурными и интеллектуальными традициями, и только через эту самоидентификацию с ними они соединяются друг с другом в совместной принадлежности им.
Философия дает философское основание, она обосновывает. Но люди для того, чтобы действовать, не нуждаются в обосновании. Из того, что люди действуют так или иначе, вовсе не следует, что они думают так, а не иначе. Они, как правило, просто не знают, что можно действовать иначе и что им следует как-то самоопределиться по отношению к этому иному способу действия. Люди нуждаются в обосновании своих действий тогда, когда они нуждаются в их оправдании, когда они сталкиваются с необходимостью оправдываться и прибегнуть с этой целью к словам. Тогда и только тогда они начинают испытывать потребность в философе, который обосновал бы то, что они и без того делают. Им при этом, по существу, безразлично, каким образом философ это проделывает. Для них важно только, чтобы философ сделал это таким образом, чтобы не нанести им урона. Поэтому более чем наивно представление философов о том, что они вскрывают «скрытые предпосылки человеческих действий», – иначе говоря, что они совершают трансцендентальный переход. На деле философы лишь находят такую метафору человеческой деятельности, в рамках которой становятся оправданными не только уже объясненные ее формы, но и такие ее формы, которые ранее не имели объяснения. Естественно, что именно эти новые формы ориентируют мышление философа, именно они становятся внутримирским коррелятом описываемой им метафизической ситуации. В результате «последние становятся первыми», и группы людей, не имевших и даже не ждавших теоретического обоснования для своих действий, внезапно становятся носителями истины в последней инстанции, так как именно их ситуация оказалась впервые объясненной, обоснованной и оправданной. Мы видим подобные превращения, произошедшие усилиями Декарта и просветителей с европейской буржуазией в Новое время и с пролетариатом усилиями Маркса и его последователей и т. д.