Значительно более последовательным в этом отношении был Гуссерль, чья феноменология не предполагает такого снятия, такого устаревания языка. Для Гусселя любой феномен языка представляет собой замкнутый и вневременной феномен. Вы можете говорить на каком-то языке между собой, скажем, вы можете быть влюбленной парой и выработать какой-то свой собственный язык: он не универсален и не годится для повседневности. Но Гуссерль вам это прощает. Это только ваш личный язык. Тем не менее это все же язык с какими-то личными законами, и он имеет те же права, что и язык всего остального человечества, – как феномен. Однако и Гуссерль сохранил принцип, который был у Гегеля: он сохранил требование к «эпохэ». И если Гуссерль принимает ваш язык, то принимает его как бы понарошку, в качестве игры. То есть он все-таки не считает, что этот язык что-то реально описывает. На формальном уровне это означает отказ от всех экзистенциональных высказываний. То есть вы можете говорить об идеях, но не можете говорить, что они есть. Экзистенциональные высказывания запрещены. Но слово «идея» как элемент вашей речи может фигурировать невозбранно. Вслед за Гуссерлем эту позицию усваивает Витгенштейн. Но Гуссерль и Витгенштейн еще пытаются сохранить единство человечества и человека: Гуссерль посредством введения единого сознания, которому доступно созерцание всех частных феноменов, и Витгенштейн посредством указания на «формальное сходство» всех языков. Хайдеггер проводит еще более радикальный пересмотр гуссерлианской идеи, рассматривая каждый язык как философию, а каждую философию – как независимую метафору бытия, и в этом смысле он идет намного дальше, чем Гуссерль и Витгенштейн. Но и он под конец сохраняет гегелевский ход. Для Хайдеггера каждая следующая метафора – это все большее забвение бытия, а его собственная философия – возвращение к бытию. В этом смысле Хайдеггер подминает под себя всю предыдущую философию. Так же, как это делал Гегель. Однако в устах Хайдеггера такой ход уже выглядит неубедительно. Приравняв повседневность к культуре, Хайдеггер окончательно разрушил иллюзию единства философской истины. В результате философ, который на протяжении длительного времени был как бы глашатаем всего человечества и рассматривал себя в общечеловеческой перспективе, получает теперь суженный мандат. Философ получает право говорить уже не от имени человечества, а от имени какой-то определенной группы, например от имени рабочего класса, от имени шизофреников, от имени парижской интеллигенции восьмидесятых годов ХХ века, от имени индейцев Амазонки и просто от имени своих личных знакомых. Теперь каждый может сказать про себя: вот мы такие-то люди, у нас есть такой-то язык, у нас есть такое-то сознание, мы так-то едим и так-то любим – поэтому приходит философ и описывает нас. Он описывает нас и выражает предпосылки, другой – другие. Таким образом, философия оказала неоценимую помощь гуманитарным наукам, которые теперь полностью расцвели на почве, удобренной разложением философского трупа.
Поскольку философия стала теперь выражением сознания некоторой ограниченной людской общности, то гуманитарные науки, которые претендуют описать человека вообще, смогли полностью развязать себе руки и позитивно отнестись к любой истине, которая разделяется кем-то, но общеобязательной силы не имеет. В то же время гуманитарные науки присвоили себе философский миф. Они все сейчас верят в то, что, анализируя человеческое поведение в различных его формах, они способны добраться до того, что человек поистине думает, – то есть они верят в то, что существует некоторая магическая корелляция между мыслью и словом, словом и текстом, текстом и жестом и т. д. Иначе говоря, современный ученый-гуманитарий, рассматривая философию как часть изучаемой им культуры, рассматривает ее только как симптом ментальной жизни носителя этой веры. В результате современный ученый-гуманитарий уже не может апеллировать к самоочевидности своих построений, как это делал философ, и вынужден опираться лишь на корпоративную преданность философскому миру без философии.