Произведение искусства, нарушающее все существующие соглашения, выходит за пределы предпонимания. И если мы все же воспринимаем его как произведение искусства, то перед нами две возможности: или 1) мы сами не догадывались о своем предпонимании, и оно шире, чем мы предполагали, или 2) никакого предпонимания нет, и произведение искусства навязывается нам как таковое извне. Вторую возможность предполагает критика Государства и его роли. Первая же возможность указывает на следующее. Если мы не предполагали, что наше предпонимание столь широко, и это выявилось только при знакомстве с новым произведением искусства, то это означает, что именно оно указало нам на подлинные границы нашего предпонимания и без него мы бы о них не знали. А поскольку предпонимание – это то, что «само собой разумеется», то отсюда следует, что мы знаем о нашем предпонимании благодаря искусству, а не знаем об искусстве благодаря предпониманию. Или, говоря в структуралистических терминах, мы знаем о кодах понимания благодаря искусству, а не понимаем искусство благодаря кодам. Следовательно, делать предпонимание отдельной темой разговора абсурдно. Либо догматично, если такой разговор ведет к отказу считать произведением искусства то, что на деле функционирует как таковое.
Итак, любой путь, предпринятый нами, ведет нас к одной и той же альтернативе: или мы признаем, что Искусство поставляется нам извне и не обладает собственными границами, или мы должны искать эти границы в том, что не есть ни прекрасное, ни понятное, ни как-либо врожденное.
Нельзя не вспомнить здесь о самой глубокой за недавнее время попытке обосновать наше понимание – о философской деятельности Хайдеггера и Витгенштейна. Хайдеггер осудил субъективный произвол. Он апеллировал к совести, чтобы сохранить «предпонимание». Человек, если он помнит о смерти, не станет кичиться своим могуществом. Он выберет традицию как уже реализованную и, следовательно, гарантированную сферу смысла. Хайдеггер указал на профессиональные границы существования человека. Так, в профессионально различных модусах существования один и тот же объект может выступать под разными именами. Это не может быть установлено наблюдателем, так как «внешняя» точка зрения отсутствует. Верность каждого своей корпоративной традиции гарантирует, однако, идентичность объекта и, следовательно, истинность знания. Понимание, как и само существование человека, безосновательно, но можно выбрать такой модус существования, который гарантирует пониманию ясность.
Витгенштейн также отверг взгляд «со стороны» на язык. Истинно, по его мнению, то, с чем все готовы согласиться. Ясность возникает от усилий по разделению «языковых игр», порождаемых различными способами жизни. Внутри каждой из «игр» всеобщего согласия легко добиться, а от переноса выражений в другие игры следует воздержаться.
В обоих случаях мы наблюдаем апелляцию к способу существования как к основе для понимания. «Верный» способ помещает нас в лоно «предпонимания», и от «неверного» следует освободиться. Однако тот язык, на котором мы реально говорим, пронизан значениями, взятыми из исторически сменивших друг друга философских, этических, научных и других систем. «Деструкция» этих значений у Хайдеггера и «разделение языковых игр» у Витгенштейна делают «истинный язык повседневности» делом будущего, а не настоящего. Мы стоим здесь перед той же альтернативой: трюизм или догматизм.