Но один пункт в этом рассуждении остается, правда, неясным. Что означает это «все», которое может быть искусством? Художник не просто констатирует, что все может быть искусством. Он приводит пример. И этот пример всегда представляет собой нечто новое, то есть нечто такое, что во «всем» до творческого акта художника вообще не имелось. Предлагая нам свое творение, художник предлагает нам пример просто вещи, пример всего, чего угодно. Но в мире нет просто вещи. В мире есть только определенные вещи, которые выполняют определенную роль в мировом целом. Предлагая нам «просто вещь», художник создает нечто излишнее, дополнительное по отношению к миру и поэтому праздное и доступное только созерцанию. Такова, во всяком случае, его задача. Однако мощь мира такова, что он втягивает в себя все, что создается. Творение искусства начинает выполнять определенную роль – от орнаментальной до идеологической. Он включается в состав мира, то есть во «все». И художник вновь создает или находит вещь, которую нельзя использовать. Просто вещь. И вновь эта вещь представляет «все». А то искусство, которое уже создано, конечно, всегда что-то представляет, изображает и выражает. Это неизбежно. Но не потому, что этого хотел художник или кто-либо еще. А потому, что, будучи неподвижно и на виду, оно само предоставило возможность превратить себя в эмблему места и времени своего создания. Это не означает, разумеется, что искусство прошлого теряет свой статус искусства и превращается в культурный штамп. Само по себе искусство прошлого полно скрытых возможностей. Однако это так именно постольку, поскольку оно принадлежит прошлому и живет в единстве наших воспоминаний и нашей собственной зависимости от прошлого. Лишь будучи изъято из прошлого и представлено в качестве образца, искусство превращается в штамп. Для каждого времени и для каждого места нужен художник, творящий новое искусство.
Романтическая «перемена сознания», то есть отказ от утилитарного отношения к миру в пользу созерцательного, предполагает мир как нечто завершенное, готовое, к чему можно каким-то образом отнестись извне. Но художественное творчество состоит в создании такого предмета, который был бы нов по отношению к миру и тем самым вынуждал бы зрителя к созерцанию, а не предполагал переворот в сознании зрителя уже свершившимся. Суть и действие искусства в нем самом, а не в зрительской установке.
Но если дело обстоит именно так, то место для критика все же обнаруживается. Критик вновь становится партнером художника. Их принадлежность к одной и той же культуре и их, благодаря этому, совместный опыт дают им обоим знание того, что может быть понято утилитарно, а что оказывается поистине новым и неутилитарным. Это знание в высшей степени ситуационно и в высшей степени принадлежит своему времени. Так, если сегодня художественный профессионализм превращает художника в ремесленника и художник стремится к повседневности, то завтра он может вновь вернуться к чистым формам искусства в стремлении избежать навязываемой ему социальной роли. При всех переменах обстоятельств критик способен, если он способный критик, увидеть поистине новое и останавливающее внимание и отличить от перелицованного старого, чье употребление уже известно. Лозунг «все может стать искусством» удачно маскирует невероятную трудность для художника найти ту форму, в которой это «все» может быть представлено. Художник должен для этого идеально чувствовать иерархию вещей мира и их взаимодействие, чтобы избранная им вещь предстала вещью иного, а не того же рода, что, увы, так часто происходит. Но эта чувствительность к устройству мира – не исключительная привилегия художника. Ею может обладать и профан-критик. В современной ситуации критик выступает именно не как знаток, ибо образцов нет, – он выступает как профан. Не стремясь становиться навязчивым для художника, критик не соревнуется с ним в тонкости вкуса, как это было у классиков, не сливается с ним в экстазе эзотерического понимания, как это было у романтиков. Критик остается самим собой и, именно оставаясь самим собой, оказывается в состоянии судить, встретил ли он в творении искусства, представшем перед ним, нечто такое, что противостоит ему в качестве поистине иного, или он еще раз обнаруживает в нем изображение самого себя.