Итак, в современном искусстве критик ждет создания того, что представляет мир, будучи как бы лишним, дополнительным по отношению к нему. Художники Запада ищут этого представления в некотором неутилитарном намерении повседневного человеческого жеста. Писсуар Дюшана – яркий тому пример. Но и мистическое эзотерическое искусство – кажущаяся им противоположность – также ищет в самой повседневности некоторого мистического знания. Отсюда искусство таких символистов, как Одилон Редон, и далее вся история сюрреализма. Художники более «чистого», геометрического направления ищут чистую форму, присущую в равной мере и творениям искусств, и вещам мира и т. д. «Все», которое может стать искусством, дается через единицы элементарного повседневного опыта, интимно связывающего человека с универсумом; повседневность здесь может означать и повседневность мистического опыта, и повседневность мечты в их противопоставленности теоретизированию и догматизму.
В России эта элементарная повседневная связь с универсумом всегда была ослаблена. Сейчас она особенно ослаблена. Русская икона, в отличие от западной, имела целью представить идеальный мир абсолютных событий, запечатлеть Нетварный свет, а не представить земную жизнь Христа такой, какой она протекала в повседневности земной жизни. Русский реализм XIX века отнюдь не означал любования повседневной жизнью в противопоставлении условным образцам искусства. Русский реализм XIX века был насквозь идеологичен. Русский пейзаж был не изображением того пространства, внутри которого уставший от спешки и шума горожанин мог ощутить вновь связь с Природой, каким был западный пейзаж XIX века, а неким идеологическим знаком либо могучей русской природы (читай: русского характера), либо фоном, на котором разворачивается тяжелая жизнь мужика, либо еще чем-нибудь в этом роде. Портреты, интерьеры, городские сцены – все было идеологично. Встреча двух людей на улице изображалась как встреча двух противостоящих друг другу классов и т. д. В результате картина становилась чем-то вроде идеологической схемы, в которой каждый элемент был значим и имел свою идеологическую семантику. Эту традицию продолжил и социалистический реализм XX века. Русский авангард, в свою очередь, жил некоей космической утопией. Его ментальность резко отличалась от ментальности западного авангарда тех лет. Если на Западе авангард стремился запечатлеть новое историческое сознание, то в России ведущие деятели авангарда – Хлебников, Малевич, Татлин – видели в обнаруживающейся исторической относительности всех ценностей доказательство их полной несостоятельности. Их целью была реализация внеисторической космической истины, увиденной за пределами всякой исторической повседневности.
В наше время отношение советских людей ко всем аспектам их жизни предельно идеологично. Любой контакт с действительностью опосредуется государством и получает идеологическое звучание. Повседневность съедена идеологией. Мельчайший повседневный жест имеет свой идеологический шифр, является жестом «за» или «против», и этот шифр всем известен и всеми учитывается. В этих условиях поиск элементарного носителя «всего» оказывается изначально иллюзорным. «Все» задается идеологией. Результат: сама идеология становится предметом искусства. Но идеология может стать предметом искусства, только если она, так сказать, обезврежена, приведена к абсурду. Именно это и делается сейчас многими художниками в современной России.
Первое время после относительной либерализации общественной жизни в России в начале шестидесятых годов многие художники обратились либо к чистому искусству, независимому от социальных обязательств, либо к непосредственному изображению тех сторон жизни, которые ранее не были представлены в официальном искусстве. Этих художников часто называют экспрессионистами, сюрреалистами, абстракционистами и т. д. На самом деле, за исключением некоторых мастеров, сумевших создать свой замкнутый и изолированный мир форм, художники того времени лишь воспользовались свободой, предоставляемой современными западными течениями, чтобы выплеснуть наружу все, что у них накопилось внутри за долгие годы, либо чтобы прибрать к рукам все вновь открывшиеся им культурные приманки. Однако и то и другое быстро идеологически ассимилировалось, ибо относилось к многообразию жизни, заведомо идеологизированной.
Но что означает «представить саму идеологию?» Идеология есть нечто эфемерное и всепроникающее. Однако идеологию ограничивает конечность человеческой жизни и конечность человеческой возможности. Для того чтобы идеология могла реализовать себя, она должна иметь адекватного ей носителя, деятеля. Если выясняется, что в реальности идеологическое уравнение не решается, что тот «х», который должен обладать теми-то и теми-то качествами, чтобы быть носителем идеологии, на деле равен нулю, то идеология приводится к абсурду.