Иосиф Давидович поджал губы. Мало хама Кабана с его свинячьим хамством! Мало того, что жена-
– Какое глупство! – совсем плаксиво выговорил он. – В порядочном обществе после таких слов за руку не подают. Вы, наверно, есть антисемит!..
Хозяин вскочил со стула, сделал испуганное лицо, заприкланивался, прижимая руку к сердцу, заизвинялся жарко и вроде искренне:
– Простите! Извините, Бога ради, дорогой Иосиф Давидович! Что вы! Какие оскорбления? И какой я антисемит, Бог с вами! Антисемиты, если дословно, – это противники семитов, то есть не только евреев, но и всех арабов-мусульман и даже эфиопов чернокожих… Ведь это глупство? Глупство!.. А «жид» – это, извините, не национальность, это же обозначение сущности человека, дорогой Иосиф Давидович. И Пушкин незабвенный, и Гоголь, и Чехов, и Достоевский слово «жид» употребляли широко – почитайте-ка их произведения. А им всегда и все руку подавали. Вы, извините, разве не подали бы руки Чехову или Достоевскому?!..
Вдруг Лохов как бы спохватился.
– Впрочем, простите-извините, Иосиф Давидович, куда ж это мы? О чём это мы? Иосиф Давидович, дорогой, вот сидят в глухом чернозёмном городе два человека – русский и еврей, хорошо сидят и делают общее хорошее дело. Ну, какие могут быть меж нами межнациональные розни-обиды? Между нами могли бы быть лишь
Иосифу Давидовичу очень, до крайности уже не нравилась вся эта двусмысленная щекотливая болтовня с каждой рюмкой всё больше и больше пьяневшего человека.
– Я имею интерес видеть-знать гарантии, за которые вы говорили, – уже до неприличия плаксивым тоном оборвал он потенциального компаньона.
– Простите, простите! Вот они, – обвёл Лохов вокруг себя рукой. – Я оставляю вам в залог эту трёхкомнатную квартиру стоимостью примерно в тридцать тысяч долларов и самое дорогое, что у меня есть – Баксика и Марку…
Кот и такса, услыхав свои валютные клички-имена, приоткрыли со сна мудрые свои зенки…
Что ж, квартира – это весомо.
Тот чёрный для Лохова день – был предпраздничным, канун православного Рождества.
Конечно, тут он сам виноват: забыл, что начался год Крысы, не сосредоточился, не напрягся. Народу в магазинчике, как и водится в такой канунный день, – невпроворот. Шум, толкотня. Часов около одиннадцати к прилавку протиснулся мальчик-салапет лет семи: чёрные кудряшки из-под вязаной шапочки, глаза большие тёмные туманятся слезой, лицо жалобно-плаксивое.
– Дяденька! – всхлипывая, сказал он. – Дяденька! Нас сегодня раньше с занятий отпустили, а мамки дома нету. Дяденька, можно я у вас балалаечку оставлю? А то с ней гулять – она мешает. А мама когда в обед придёт – я обратно заберу. Мы здесь рядом живём, в 12-этажке…
Чудной мальчишка! Обычно такие карапузы со скрипочками в кожаных футлярах ходят, а тут – балалайка в целлофановом мешке-чехле: старенькая на вид, неказистая…
– Извини! А где ж ты учишься, в колледже, что ли? – усмехнулся добродушно Лохов, принимая инструмент.
– Нет, в лицее! – крикнул, уже убегая, повеселевший вундеркинд.
Странно, музыкальные школы вроде бы в колледжи искусств, а не в лицеи переиначили?.. Впрочем, какая разница! Народу всё прибывало, денежки текли в кассу ручьём – отвлекаться некогда. Лохов приткнул балалайку в угол и тотчас же забыл о ней.
Примерно в половине двенадцатого его отвлёк от торговых хлопот пожилой солидный мужчина в дублёнке, пыжике и в фотохромных затемневших очках. Он углядел балалайку, почему-то чрезвычайно заинтересовался ею, попросил показать. Лохов решил сразу, что любопытствующий господин – иностранец. Так оно, в общем-то, и оказалось. Посетитель обнюхал балалайку со всех сторон, не снимая очков, осмотрел-изучил её и, подозвав Лохова, выдал хохму: я, мол, намерен купить-приобрести эту балалайку за пятнадцать миллионов рублей…
