– Падре, – негромко сказала Гюрза, и её тон сейчас был совершенно не таким, каким она рассказывала свои интимные тайны, – вы слишком строги к себе. Сколько вам тогда было лет? Десять? Двенадцать? Да, вас слушали, как некую диковинку, и кое-кто нашёл в ваших словах рациональное зерно, кто-то заглянул глубже и обрёл там истину для себя, а кто-то средство для извлечения выгоды. Последних оказалось больше. Как ни странно, они-то и построили в Его честь великолепные храмы, превратили его учение в закон, в бездушный догмат, и убедили людей в необходимости неукоснительного соблюдения всех мелочей этого догмата, даже если они в той или иной ситуации противоречат здравому смыслу. А злоба, это их обычное человеческое свойство, Инци здесь не причём. Не его именем, так именем кого-либо ещё, они будут творить своё зло, утверждая, что поступают по закону. Вы правильно сделали, что вернулись тогда домой. Там вы из мальчика, которого благословил сам Инци, выросли в знаменитого Руфуса-проповедника, вселяющего надежду в сердца людей! В Торговом городе вам бы этого сделать не дали…
Руфус вдруг схватил её руку, припал к ней губами, прошептал: «Спасибо!», и выбежал из комнаты. Гюрза ещё долго после его ухода рассматривала свою руку, словно пыталась отыскать на ней некие тайные письмена.
Фермы и поля. Поля и фермы. Они шли на юго-запад в обход гор, оставшихся за правым плечом. Молли говорила, что так они смогут добраться до цивилизованных мест, но видимо эти места были где-то далеко, и на горизонте появляться не спешили.
Первая дюжина ферм, попавшихся им на пути, поразила своей пустотой. Ни людей, ни скота. Только ветер гуляет в домах и хозяйничает в постройках, двери которых почему-то все были нараспашку.
Жутко было ночевать в таких местах. Сначала они расположились в богатом доме, где были кровати и аккуратно сложенное чистое бельё в резных комодах. Но среди ночи девушек вдруг охватил непонятный безотчётный страх, и о сне уже не могло быть и речи. Все просидели до рассвета в зале просторного дома при свечах, с ужасом поглядывая на запертые наглухо двери.
С тех пор они ночевали только на сеновалах, где такое чувство ни у кого не возникало, а в хозяйские дома заходили днём, в надежде разжиться едой и простынями. Простыней и прочего белья там всегда было в избытке, а вот еды достать так и не удалось – кладовые во всех таких местах были пусты, погреба, словно веником вымели. Это было странно, ведь в той деревне, в которой Леса впервые видела исчезновение жителей, скотина оставалась на месте, а в закромах трактира было полно всякой снеди.
Проблема питания нависла над маленькой группой, грозя превратиться в беду. Галеты, которые они взяли с собой, подходили к концу. Это одновременно радовало и ужасало. Радовало, потому что, на них уже никто не мог смотреть без отвращения, а ужасала угроза надвигающегося голода.
Урожай на полях ещё не созрел, и фрукты в садах, равно как и огородные овощи, в пищу пока не годились. Как-то раз им повезло с огурцами. Целая теплица, увитая зелёными плетьми, словно лианами, а на них аккуратные, словно на подбор, изумрудно-пушистые огурчики, сладкие, без единой горчинки! В результате все девушки объелись, и целые сутки маялись животами.
Во время этого путешествия популярность Лесы резко возросла – она периодически добывала в полях кроликов. Леса не любила охотиться ради пропитания. Она любила животных, и терпеть не могла их убивать. Даже крысы – существа настырные и опасные, казались ей милыми и симпатичными. Но, голод есть голод! Каким бы милым не казался тот или иной представитель местной живности, он был сделан из мяса, которое может питать человеческую жизнь.
Кролики в этом отношении ничем не отличались от прочего мяса, которое бегает по земле и под землёй. Девушки были в восторге, а Молли, не спешившая лезть Лесе в душу, спросила:
– Ты где этому так научилась, лапуль?
– Мой отец лесничий, соврала Леса, не сильно, впрочем, погрешив против правды.
Когда в следующий раз среди различного барахла на очередной ферме нашёлся детский лук с дюжиной стрел, у них на обед появились куропатки.
Вообще-то, девочки мисс Молли, как и она сама, с первых дней относились к Лесе неплохо. Сначала, конечно, глаза вытаращили, когда Молли представила им Лесу, как единственно выжившую девушку мадам Доротеи. Правда, две из шести девиц крайне удивились и сказали, что всех цац, (они так и выразились), у Дороти они знают, а этой не помнят, но Леса уже знала, что отвечать – она новенькая, приехала сюда на днях, хозяйка её присутствие почему-то скрывала. В тот день, когда на улице раздались крики, мадам Доротея заперла её в тайнике, где она сидела перепуганная, пока не наступила тишина, а когда вышла, то в салоне никого не было.
Поверили, только одна из тех, что были постарше, проворчала:
– Дороти совсем спятила, раз взяла в такое время новую цыпу!
– Дороти всегда была себе на уме, и если взяла новенькую, значит, знала для кого, – ответила ей Молли, и та согласно кивнула.
